Оборотень
Шрифт:
— Какие у вас были отношения с мачехой? — спросил Турецкий.
Николай долго и путано, перескакивая с одного на другое, рассказал, как Алена, а в те времена начинающая журналистка Лена, впервые появилась у них дома, как он ревновал к ней отца, а ее к отцу, потому что тоже был в нее чуточку влюблен. Как отец внезапно умер, когда Кол служил в армии, как потом разменивали квартиру.
— Да вообще-то отношения были ничего, — закончил он.
На самом деле Турецкого интересовало другое. И даже не скандал, которые Николай учинил на лестнице у Ветлугиной в ночь накануне убийства. Больше всего его занимало
— А вы-то откуда знаете? — удивился Кол.
— Мы все знаем, — начал было Турецкий, но потом все-таки объяснил: — Олег Золотарев теперь работает в моей группе.
— Олежка? — поразился Кол. — Уже? А я его все за мальчишку считал.
Александр Борисович предъявил Николаю фоторобот Скунса, сделанный Моисеевым.
Кол с минуту разглядывал его, затем растерянно почесал в голове:
— А черт его знает, он это или нет… Он же там, на кладбище, в вязаной маске был. Да и темнело… Не разглядишь как следует. Но глаза светлые, жесткие такие. Не, не скажу… — Он бессильно развел руками. — Да они же все, эти крутые, одинаковые. Вон, на омоновцев посмотрите, все на одно лицо.
— Не, не скажите, — улыбнулся Турецкий, мысленно сравнивая Артура Волошина и Мишу Завгороднего.
— Не знаю, — ответил Кол. — А по мне, одного от другого не отличишь. Вот около дома Ветлугиной сколько их было — все такие же.
— Он был в перчатках? — Турецкий решил вернуться к Скунсу.
— Да, — уверенно кивнул Кол, — кожаные такие перчатки, стильные.
— Он их не снимал?
— Нет. — Кол опять отвечал совершенно уверенно.
— Уверен?
— Да. Когда он меня из ямы доставал, был в перчатках. А потом так, знаете, пальцами щелкнул.
Кол попытался продемонстрировать тот жест, которым Скунс подзывал Виталия.
— В перчатках?
— Ну да.
— Хорошо, — сказал Турецкий. — И последний вопрос. Вы брали у Ветлугиной бриллиантовую подвеску?
— Подвеску? — Кол сник. — Не знаю. Я что-то насовал в карманы, но потом выбросил. — Он сунул руку в карман и извлек на свет Божий деревянную бусину. — Вот все, что осталось.
Турецкий ехал на своей «тройке» по Щелковскому шоссе, и настроение у него было паскудное.
Жизнь, похоже, самым серьезным образом решила дать трещину.
Служебные дела тоже были таковы, что хотелось бросить все и тихо завыть. Высокое начальство (то самое, о котором обычно говорят, глядя в потолок и указывая туда же пальцем), так вот, это начальство, главным образом в лице Виктора Николаевича Аристова, извергало серу с огнем и требовало подать ему убийцу. Хоть какого-нибудь. Объявить на всю страну, что злодей арестован и в данный момент дает признательные показания, — вот что было нужно верхнему эшелону власти. В дальнейшем, если дело благополучно зайдет в тупик или выяснится, что корни его тянутся не вполне туда, куда надо, можно будет все спустить на тормозах. Но результат расследования этого дела в виде ареста должен быть. И как можно скорее. Популярные комментаторы уже успели выступить с горько-ироничными пророчествами, утверждая, что убийство Ветлугиной так и останется навсегда нераскрытым. По их дружному мнению, органы охраны правопорядка вообще не ловили мышей, а властям, которых журналистка периодически заставляла чесаться, так и вообще без
Словом, требовалось бросить общественному мнению мясистую кость.
Поэтому версия, родившаяся из показаний перепуганного Максима (Господи, как тряслась челюсть у мужественного рекламного красавца!), очень многих устраивала.
На киллера по прозвищу Скунс объявили охоту, и Турецкому — а куда денешься? — пришлось в ней активно участвовать.
Но Турецкий был вдумчивым следователем, а не послушным исполнителем дурацких указаний сверху. Он не мог разучиться думать, а значит, анализировать, сопоставлять факты.
Сомнений не было — Шакутин не врет. По крайней мере в том, что касается разборок на кладбище. А раз так — это был не Скунс. Потому что у того, кто вытаскивал оцепеневшего от ужаса бизнесмена из могилы, руки были здоровые. И не потому, что он твердой рукой поднимал Шакутина, а потому, что щелкнул пальцами. Это было больно. Да и не было такой манеры у настоящего Скунса. В этом Турецкий был уверен. И потом, с такими-то руками да носить кожаные перчатки, не пропускающие воздуха?
И все-таки…
Сидя у Моисеева и с помощью компьютера подгоняя друг к дружке различной конфигурации носы, уши и подбородки, Саша в который раз ловил себя на мысли о том, что вражий сын Снегирев продолжает издеваться над ним. Турецкому приходилось слышать россказни «совершенно точно» из первых рук, что современные подводные лодки якобы не получались на пленке обычного фотоаппарата. Скалы, чайки и хилые полярные деревца выходили, мол, что надо, а вместо подлодки — серое расплывчатое пятно!..
С фотороботом Скунса дело обстояло примерно так же. Встретив Снегирева на улице, Турецкий его, несомненно, узнал бы. А фоторобот, хоть тресни, так и не получился. По отдельности черты лица вроде и совпадали: глаза, скулы, губы, волосы, лоб… Целое, составленное из них, могло принадлежать кому угодно, только не Снегиреву.
Или наоборот — Снегиреву и еще тысяче человек.
Вот тогда и зародилась у Турецкого крамольная мысль о Вадиме Дроздове, своем однокласснике. Дроздов, выросший, можно сказать, в самом Эрмитаже, великолепно рисовал. А уж Снегирева знал как облупленного…
Теперь Саша ехал по Щелковскому, и настроение у него становилось все гаже. Еще и потому, что он, в общем, догадывался: не будет ему Дроздов ничего рисовать. Да еще кабы с лестницы не спустил.
Турецкий свернул на улицу с красивым названием Бирюсинка, проехал по Амурской и припарковался прямо у розового кирпичного крылечка дроздовского подъезда.
Он уже собирался войти, когда внутри парадного раздался металлический лязг, потом испуганный вопль, сразу сменившийся визгливыми матюгами. Наружу, запущенный могучим пинком, вылетел пластмассовый бутылочный ящик.
— Спецназ в действии, — вслух проговорил Турецкий и вежливо посторонился, пропуская ящик мимо себя.
Спецназ и впрямь действовал. Полковник в отставке Вадим Дроздов вышел на крыльцо, брезгливо держа на отлете вытянутую руку. В руке, едва доставая до земли белыми дорогими кроссовками, извивалось костлявое существо. Дроздов держал его за шкирку, собрав в горсть черную майку с редким по мерзости рисунком: полусгнивший скелет, в глазницах которого горели красные огоньки, осклабясь, вышибал кому-то мозги окровавленным топором.