Обнаров
Шрифт:
– Ты не уйдешь?
– Никогда.
– А почему лег поверх одеяла?
– Током бьет.
Мороз поскрипывал снегом под торопливыми шагами, искрился инеем на заледеневших ветках, студил дыхание, забирался под теплый финский пуховик. Луна, точно холодный уличный фонарь, висела над кронами деревьев. В темном вечернем небе луну окружал мутный световой ореол – предвестник сухой морозной метели.
Обнаров поежился от бьющего в лицо колючего ветра, в который уже раз пожалев о забытых дома перчатках, на ходу
– Костя! Костя, подожди!
Обнаров остановился, заскользив подошвами по утоптанному снегу.
Из припаркованной недалеко машины вышел человек и, гулко хлопнув дверцей, пошел к Обнарову.
– Талгат?! Что ты здесь делаешь?
Обнаров поставил на снег два пакета, что держал в правой руке, и протянул Саддулаеву руку. Рукопожатие было радушным, крепким. Мужчины коротко обнялись.
– Рад видеть тебя, собачья твоя душа! – сказал режиссер.
– Слушай, я замерз совсем. Пойдем в подъезд.
От тепла радиатора отопления окоченевшие пальцы щипало и кололо, точно иголками. Обнаров старательно растирал их, и это занятие, похоже, было единственным, что его по-настоящему интересовало. Саддулаев говорил долго, убедительно, но ответ был кратким:
– Нет, Талгат, даже не уговаривай.
– Костя, какая, к чертям, премьера без тебя?
– Поезжай. На премьеру опоздаешь.
– Что сейчас у тебя, Костя? Занят чем?
Обнаров безразлично пожал плечами.
– Ничего особенного. Озвучка. Виктории Наумовой голос главного героя не нравится. Вот, озвучиваю вместо Ивашова ее новый проект. К празднику Победы две песни пишу для ТВ-канала и стихи о войне на радио.
– Это не занятие. А Зураб Гагурия? Мне сказали, ты безвылазно в Тбилиси был.
– Был. Неделю назад закончили.
– Хорошо. Ты мне нужен, Костя. Только ты. Это хорошие деньги.
Обнаров нахмурился, глянул на часы.
– Извини. Я не могу это сейчас обсуждать. Сын должен вот-вот проснуться. Давай позже. Позвони мне.
– Костя, ты мне нужен еще вчера. Ты понимаешь? Вот твой гонорар, – и Саддулаев сунул в пакет с продуктами объемный сверток. – В долларах… – с нажимом добавил он.
Обнаров прищурил левый глаз, посмотрел в сторону кабинки вахтера, точно ища поддержки именно там, потом на сверток и очень тихо сказал:
– Талгат, у меня жена два дня как из больницы. Я не хочу объяснять, но я должен быть рядом. Хотя бы какое-то время.
Саддулаев сжал плечо Обнарова, кивнул.
– Я узнал только сегодня. Костя, если чем-то могу помочь…
Обнаров улыбнулся виновато.
– Не трогай меня хотя бы две недели, ладно? Сейчас у меня, правда, край.
Город засыпал. Засыпали погасившие свет дома, засыпали заваленные снегом деревья в парке, засыпали дороги, пропустив, наконец, схлынувший поток машин, засыпали уставшие за день горожане, посапывая в своих и не в своих, но теплых постельках.
В
Едва различимые шаги, настороженный голос: «Тая?»
Она распахнула дверь и поманила мужа рукой.
– Уснул? – шепотом спросила она.
– Сразу. Наташка, ты и мама его сегодня здорово измучили. Он столько никогда не играл и не ползал.
Обнаров обнял жену за плечи.
– Таечка, холодно. Нельзя тебе. Пойдем домой.
– Морозы опостылели. Жаль, что мы не можем погулять. Я так хочу пройтись по свежему скрипучему снегу, потрогать его руками…
– Потерпи. На улице слишком холодно. Тебе нельзя сейчас на мороз. Идем в тепло.
– Завтра Новый год… Так хочется елку, настоящую, чтобы хвоей в доме пахло.
– Будет тебе елка.
– Помнишь, как мы отмечали прошлый Новый год?
– Таечка… Это безобразие забыть невозможно! Как мы не оказались в полицейском участке, я до сих пор не понимаю. Еще удивительнее, что не пострадал никто.
– Почему, сначала все было прилично.
– Да, если не считать ту несчастную кафешку, которую мы благополучно спалили, запуская прихваченный с собой китайский контрафакт. Белый снежный склон, степенные австрийцы, холодные французы, флегматичные немцы, благородные Альпы по кругу, и мы с пьяными мордами, с бутылками водки в руках горлопаним наш советский гимн, любуясь взлетающей на воздух кафешкой и перемежая пение одобрительным отборным русским матом.
– Это Беспаловы все перепутали! Запустили в зале то, что должно было взрываться на улице.
– Ты права. Но отвоевывали у мирных граждан новое место для встречи Нового года мы уже все вместе!
– Талгат все время повторял: «Спокойно, граждане австрийцы. Руссо артисто. Облико морале!» Помнишь?
– А помнишь, как пили на раздевание?! Как танцевали стриптиз? Как голыми местных и туристов гоняли?!
– Стоп, Костя! С этого места поподробнее. Где я была? Почему не видела?
– Ой, Таечка, я проговорился. Караул!
– Негодник! Ты улизнул от меня, когда я уснула! Не стыдно?!
– Стыдно. Потому что наша «троица» угомонилась только часам к шести утра, а фантазия у нас аж через край била.
– В этот Новый год не будет так весело.
– Ну, что ты… Все будет по-семейному достойно, уютно и мило.
– Может, поедем в домик на Истре? Это же совсем рядом.
– Может, лучше в Питер? – предложил Обнаров.
Домик на Истре он продал еще в сентябре.
– Не хочу. Реагент, которым дороги поливают, в горле комом стоит. Хотя бы глоток свежего воздуха. На природу хочу. Стены давят. Странно… Там, в больнице, когда умирала, я почему-то про Новый год вспомнила. Подумала, жалко, что не доживу, елку не увижу… Сразу заплакала. Так себя жалко стало…