Обман
Шрифт:
— Танцуйте, товарищи отдыхающие! — громко говорю я, и складываю ладони в имитации рукопожатия. — Это была пилотная версия. Кастинг на главную я провалил.
Когда я бреду к выходу, пятками поколачивая деревянную площадку, жизнь снова запускает свои обороты.
Только Маринка догоняет уже на пляже, берет под руку и молча прижимается щекой к моему плечу.
Глава сорок шестая: Вера
Откуда он взялся на мою голову!
Я хочу простить.
Я,
Не каменная же, не железная и вообще живая.
Но в тот момент, когда мое сердце благим матом орет «Скажи ему «Да!», мозг сует кляп ему в рот и прагматично наставляет: а вдруг, он снова тебя бросит? Решит, что ты — легкая добыча, что простишь ему все и всегда, и мы начнем нашу семейную жизнь с установкой, что всепрощающая Вера уже никуда не денется, и будет и дальше терпеть все его выходки. Просто потому, что у него самые красивые в мире голубые глаза.
Да что там глаза!
— А он кексы мне готовил, — как издалека слышу свой слезливый голос. Оказывается, сижу за стойкой в компании какой-то пышной темнокожей мадам и на плохом английском пытаюсь рассказать ей, что Марик Червинский — редкий засранец.
Но при этом все, что ни скажу, получается, идет ему в «плюс».
— Твой мужчина умеет готовить? — Она смотрит на меня так, словно я созналась в интимной связи с пришельцем. — Он умеет печь?
— Ну… — Делаю глоток сока, в котором, конечно, нет ни капли алкоголя, но я все равно — в дрова. Великая сила самовнушения. — Тогда Червинский немного испортил десерт, но завтрак был просто божественный.
— Твой мужчина занимается сексом, как бог, подарил тебе кольцо с бриллиантом, умеет готовить, при всех попросил у тебя прощения — и ты его отшила?
Блиииииин…
Я роняю голову на скрещенные руки и реву в три ручья.
И что теперь делать?
Одна моя часть, та, у которой стальные яйца и тяжелый характер грозит кулаком и требует, чтобы я н поддавалась на уловки и на вспоминала о голубых глазах с таким трепетом, словно они — единственные на планете. Другая, у которой над головой сверкающий нимб, робко поднимает руку с задней парты и предлагает хотя бы просто взвесить все «за» и «против». Ну что мне стоит?
Я беру салфетку, достаю из клатча маркер и, как видела в каком-то женском журнале древних времен, черчу две колонки, помечая их плюсом и минусом.
— Решено, — говорю вслух, и моя темнокожая соседка, уже порядком выпившая и до сих пор явно озадаченная тем, что же в головах у этих русских, заказывает себе еще одну «Пина Коладу». — если плюсов будет больше — я дам ему шанс. Просто… поговорить.
— А я бы трахнула, — прищелкивает языком женщина. — Когда у мужчины такой отменный зад…
Хорошо, что именно в эту минуту музыка начинает орать изо всех сил, потому что слышать, как пожилая «смуглянка» нахваливает прелести моего нерадивого Червинского — это психотравма в чистом виде. А
Ну и вот, пожалуйста, пункт первый: я уже придумала прозвище для нашего будущего ребенка. Это в плюс, хоть Чебурашка…
Я внезапно представляю перед собой того модного актера из космической саги и его… гммм… специфические уши, и мне очень не хочется, чтобы мой Чебурашка был «чебурашкой» по тому же поводу.
Хотя.
Я встряхиваюсь, когда в голову лезет образ Червинского с маленькой Лизой на руках.
Некоторым мужчинам идут дорогие автомобили и рубашки под запонки. Некоторым мужчинам идут кожаные куртки и брутальная щетина. Некоторым идет открытая улыбка и спящий младенец на руках.
Моему засранцу идет быть мужиком, который носит дорогую рубашку с платиновыми запонками под потертую косуху, рассекает городские джунгли на «Порше» и на поворотах обязательно улыбаться спящему в детской переноске младенцу.
Ой, да кого я обманываю? Ему идет все.
Я уныло потягиваю сок и пишу поперек всей колонки «плюс»: Он просто Червинский.
Даже если список его недостатков за час увеличится до размеров новогоднего серпантина, это не будет иметь никакого значения, потому что главное не то, что идет от мозгов.
— Я его люблю, — говорю своей собеседнице и она снова кивает, и заводит пластинку о том, что будь у нее мужчина с таким задом, она бы отпускала его одного только в туалет.
И меня это внезапно невероятно злит. Вернее, пугает, но обычно именно от испуга я злюсь, как пантера.
Почему, собственно, я должна отдавать его в руки какой-то вертихвостке вроде той итальянки? Как там говорят? «Не дам тебя в обиду — сама буду обижать!»
Я спускаю ноги на пол, поправляю волосы и быстро бегу из открытого бара.
На ходу снимаю босоножки, наслаждаясь немного остывшим после полуденного зноя мягким песком. Следы двух пар ног хорошо видны, стоит отойти немного дальше.
Тянутся цепочкой в сторону пляжа, туда, где в серебре лунного света хорошо виден деревянный пирс. А на нем — одинокая фигура в окружении каких-то коробок.
Рыбу он там что ли ловить собрался?
Я немного сбавляю темп, чтобы не выглядеть совсем уж запыхавшейся девицей, которая собирается выпалить ему в лицо, что гналась за ним три дня, чтобы сказать, как он ей не нужен. Не моя фраза, но актуально, если на минутку включить здоровую самокритику.
Пока я с каждым шагом сокращаю расстояние между нами, Марик успевает сесть и свесить ноги, даже немного откидывается назад, опираясь на руки. Такой ответственный момент, а меня разъедает желание узнать, что в тех проклятых коробках, потому что… ну вот задним определителем неприятностей чувствую, что они тут не просто так.