Обломки
Шрифт:
— Да так, пустяки.
Черноволосая, коротко остриженная головка склонилась еще ниже, открыв плохо подбритый затылок. Наступило молчание.
— А ты не могла бы достать мне денег не у Филиппа?
— Слушай, детка, своих бумаг я не трону. Это слишком неблагоразумно.
— Может, тебе кто из друзей даст эту сумму в долг?
— Не думаю. Да я совсем сна лишусь.
— Но, в конце концов, Филипп вполне мог дать тебе семь тысяч франков. Подумаешь, семь тысяч! Он же богатый, очень, очень богатый. Он сам сказал нам, что скоро у него будет масса денег.
— По-моему, он уже жалеет, что вышел
— Ты с ним вечером говорила?
— Нет, но вид у него ужасно мрачный.
— И он отказал тебе, не дал денег?
Элиана прижалась щекой к колену сестры, словно хотела спрятаться. В глазах ее застыло отчаяние.
— Отказал, — пробормотала она.
— Просто поразительно, — проговорила Анриетта. — Отказать тебе в чем-то, тебе… Ну что же мне делать, Элиана, скажи? Пойми, мне необходимы эти деньги.
— Попроси сама у Филиппа.
— Ты что, смеешься надо мной? Он же начнет допытываться, зачем да почему.
— А может, и не начнет.
— Я не желаю рисковать. Мне и так трудно с ним разговаривать.
Сердце Элианы забилось.
— Ничего не понимаю, — произнесла она. — Значит, ты его совсем не любишь?
— Просто я о нем никогда не думаю.
— А он?
— Что он? Странный вопрос! Откуда я-то знаю! Он даже никогда на меня не взглянет.
— А когда он с тобой наедине…
— Он никогда со мной наедине не бывает, ты же сама знаешь.
— Ну, а ночью?.. — пробормотала Элиана.
И в густой тишине спальни она услышала откуда-то сверху голос сестры, протянувшей с удивлением:
— Ночью…
Элиана нагнулась еще ниже, обеими руками обвила белоснежные ноги сестры и застыла в позе молящейся.
— Зачем только я заговорила об этом… — смиренно прошептала она.
— Ночью он никогда ко мне не приходит, — наконец проговорила Анриетта. — После рождения Робера…
Вот уж долгие годы, как Элиана сама все знала, недаром бродила она ночами по дому, по коридорам, недаром бодрствовала, пока все спят. Но природная стыдливость мешала ей расспрашивать или хотя бы обходным путем добиваться признания сестры. Она со страхом думала, что придется пользоваться известными словами, выражениями, к которым еще требуется привыкнуть, да и гордость не позволяла признаться младшей сестре, молодой, красивой, а главное — женщине, что сама она до сих пор еще девушка. Уж лучше ни о чем не говорить и жить так, словно многое не происходит вообще. А если подчас ее одолевали муки, то она утешала себя тем, что во всяких муках, даже в ее, есть что-то благородное. Но с тех пор, как Анриетта призналась, что изменяет мужу, Элиана обнаружила в себе страшные перемены. И сейчас, сидя скорчившись у ног сестры, она чувствовала, что способна на подлость, на соучастье в подлости. Прежде чем произнести это чреватое смыслом, это таинственное слово «ночь», она склонилась еще ниже, словно старалась спрятаться, все ближе придвигаясь к пламени камина, а лицо ее улыбалось… «Скверная, дурная женщина, — думала она. — Ну что, довольна? Воображаю, какая ты уродина сейчас при этом-то огне».
Глубоко вздохнув, Элиана выпрямилась и подняла на сестру глаза. Обе обменялись долгим взглядом.
— С самого рождения… А я… я и не знала. Миленькая ты моя, Анриетта.
Щеки ее пылали. Анриетта улыбнулась.
— Ну
В глазах Элианы зажглась радость.
— И это моя вина, — пробормотала она, отводя глаза. — Я настаивала на твоем замужестве. Прости меня.
— Ты совсем с ума сошла, Элиана. Я же тебе говорю, что я вовсе не страдаю. Иногда, правда, бывают неприятности, вот, например, сейчас, я и думать боюсь, как там несчастный Тиссеран. А все остальное пустяки.
Помолчав немного, она провела кончиками пальцев по волосам сестры.
— Достанешь мне деньги, Элиана? Достанешь, а?
Снова наступило молчание, потом Элиана резким движением схватила руку сестры и сжала ее изо всех сил.
— Есть у меня деньги, вот, вот они, смотри…
И она протянула Анриетте чек.
— Я тебе соврала, — продолжала она скороговоркой, с пылающим лицом. — Филипп без звука дал мне деньги. А потом меня взяло раскаяние, ведь он такой великодушный, такой… такой добрый. Он так мне доверяет и тебе, конечно, тоже… Ему даже в голову прийти не может, что ты ему изменяешь. Нет, я это тебе не в упрек говорю.
— Надеюсь, что не в упрек, — сказала Анриетта, принимая из рук сестры листок бумаги. — А какое, в сущности, имеет он право требовать от меня верности?
— Но, Анриетта, твой муж…
— Филипп мне не муж.
Кровь снова прихлынула к щекам Элианы. Что-то грязное незаметно просочилось в ее жизнь, и ей почудилось, будто слова сестры прозвучали неслыханно грубо. Увидев ее растерянное лицо, Анриетта фыркнула:
— Бедняжка, чего это ты так расстроилась? Тебя совесть мучает? И долго будет мучить?
— Пойми, Анриетта, какую, в сущности, роль ты навязала мне во всей этой истории. Я злоупотребляю доверием Филиппа, поощряю твою ложь…
— Замолчи. И пусти меня к себе на колени. Ты сама не понимаешь, как я сейчас счастлива благодаря тебе. Наконец-то я буду спокойно спать. Сейчас же напишу бедняжке Тиссерану.
Она поцеловала нахмуренное лицо сестры, обвила руками ее шею.
— Мне следовало бы на тебя рассердиться, зачем ты меня так долго мучила, — продолжала она, прижимаясь к Элиане, — но я ужасно счастлива. В такие вот минуты, знаешь, о чем я думаю?
— Откуда же мне знать?
— О нашей квартире на улице Монж.
— Что за чушь!
— Да, да. Пусть она темная, пусть мрачная, а я ее вижу, и я счастлива.
— Однако там ты выглядела не особенно счастливой.
— Как знать! Помнишь угол в столовой, солнце заглядывало туда только в три часа и то лишь летом. А помнишь красный ковер, у него еще край вечно загибался, каких только тяжестей мы на него ни клали, даже двухкилограммовую гирю, а он все торчал. Помнишь?
— Помню.
— А знаешь, сколько я там простояла на этом самом краю ковра. Смотрела на плетение основы в том месте, где ковер протерся, и видела то пейзаж какой-нибудь, то человеческий профиль. Солнце грело мне ноги, а я ловила его отсветы на чулках, на стареньких, потрескавшихся туфлях. В двенадцать лет, в шестнадцать, даже в восемнадцать я, бывало, стою там, не двигаясь, минут десять и все думаю: «Не смей двигаться с места. Все хорошо, я счастлива». По-твоему, глупо?
— Да нет, что же тут глупого, детка.