Облава
Шрифт:
…Неоднократно встречался с фактами возмутительными. Уездные исполкомы, вынося постановления о закрытии той или иной церкви, не учитывают обстановку, политический момент и при реализации этих постановлений вызывают у населения нежелательные реакции. Ведя борьбу с религией, совершают противоправные и аморальные действия, оскорбляют верующих и служителей культа. Так называемая культурно-просветительная антирелигиозная пропаганда сводится к психологическому и даже физическому надругательству над попами и другими церковными служителями. Разрушаются храмы, являющиеся памятниками славянского зодчества, уничтожаются старинные книги, иконы… Хулиганские частушки, которые
…В прошлое воскресенье в захаричскую церковь во время службы явился представитель уездного исполкома тов. Лагин, остановил службу и понуждал священника прочесть с амвона постановление исполкома. Постановление было написано в оскорбительных по отношению к церкви и верующим выражениях, что могло вызвать возмущение прихожан. Я был вынужден вмешаться и таким образом предупредил нежелательный эксцесс…
…В нашей центральной печати, в выступлениях советских руководителей не раз осуждались подобные методы борьбы с религией и указывалось на опасность таких методов. Терпеливая, умная и тактичная работа среди населения, а не хулиганские выпады против служителей культа и верующих – вот действенное и правильное средство атеистической работы. Этому учит наша партия.
…Обращаю также внимание на недопустимое варварство при закрытии козловичской церкви. В ней были уничтожены старинные книги (сожжены), иконы, с последних сорваны оклады, выполненные известными мастерами и имевшие высокую художественную ценность.
…Прошу временно отложить закрытие церквей в Захаричах и в других сёлах до моего обследования таковых и взятия на учёт всех художественных и исторических ценностей.
Уполномоченный
наркомата просвещения РСФСР
4
Издавна в Захаричах на сходки сзывали ударами колокола. Он висит на двух столбах рядом с домом бывшего волостного правления, а сейчас – волостного сельского Совета. Никто даже из старожилов не знает, сколь давно этот колокол появился в Захаричах. Говорят, будто ещё при татарах он подавал сигнал тревоги, а позднее оповещал о приближении панских карателей. Ещё позднее, когда этот край навсегда стал частью Руси, колокол созывал людей на сходы и давал знать о пожаре.
В это воскресенье вечером тоже ударили в колокол. Его раскатистый гул поплыл над селом, вливался в открытые окна и двери хат. Бил в колокол сам председатель Булыга. Люди потянулись к сельсовету.
На улице уже стояли стол, накрытый красной материей, широкая скамья, табуретки. Это было постоянное место сходов. Чтобы присесть людям, там лежало несколько колод, толстых чурок – одному богу ведомо, кто и когда их приволок.
Первыми на сход пришли комсомольцы во главе с Анютой. Они опять держались тесной ватажкой. Были там и гармонист, и бубнач со своими инструментами. Сидели, тихонько переговаривались, бросали любопытные взгляды на Сорокина, пришедшего вместе с Булыгой и занявшего место за столом. Они уже знали, что он приехал не откуда-нибудь, а из самой Москвы. Некомсомольская молодёжь (Анюта называла её неохваченной и малосознательной), сбившись в отдельный гурт со своими гармонистом и бубначом, держала путь под вязы. Там была площадка для танцев, утрамбованная чуть ли не до твёрдости камня, – из вечера в вечер молотят её пускай и босыми, зато молодыми ногами. «Неохваченные» шли и горланили:
С неба звёздочка упалаЧетырехугольная.Расскажи, моя милая,Чем ты недовольная.Когда они поравнялись с сельсоветом, Булыга задержал их:
– А ну, молодёжь, сегодня отменяю ваши
Вникнуть-то они вникли, да не очень хотелось сидеть и слушать, бывали не раз на таких сходах. Однако свернули к сельсовету и уселись, образовав свою группку.
Взрослые собрались не сразу. Булыга посматривал то в одну сторону улицы, то в другую, начинал злиться. Схватился за верёвку, ещё несколько раз ударил в колокол.
– Соберутся. Идут вон, – успокаивал его Сорокин.
Он слегка волновался, как и всегда, когда приходилось выступать на таких собраниях. Знал, что услышит и здесь немало жалоб, попрёков, не обойдётся и без проклятий, угроз. Все свои обиды выскажут люди.
Подошёл старик, в белых посконных портах, в свитке внакидку, босиком.
– Опять про развёрстку будешь талдычить, Игнатович? – спросил у Булыги и, не дождавшись ответа, сел на колоду.
– Угадал, Сидорка, – сказал Булыга, спустя какое-то время. – Про развёрстку.
Людей сошлось много. Заняли все колоды, некоторые, что жили рядом, принесли свои скамейки. Курили, гомонили. Гармонист тихонько наигрывал на хромке.
– Мужики, – обратился к сходу Булыга, – вот вы на меня со своими обидами наступаете. А некоторые несознательные элементы бранят советскую власть. Бранят – потому как тёмные, текущего момента не понимают. Сдать пуд хлеба для городского пролетариата – это значит ускорить мировую революцию. Так что важнее – пуд хлеба или советская власть во всем свете? У этих людей память, как у зайца хвост. Забыли, как жили при проклятом царизме.
Булыгу, который до этого казался Сорокину не очень-то разговорчивым, прорвало, занесло в высокие сферы. Он долго громил империализм, Антанту и бандитскую нечисть. А закончил так:
– И когда мина пролетарской революции наткнётся на международный империализм, от него останутся одни… одни невоспоминания.
Он первым же и ударил в ладоши, подавая пример сходу, потом объявил, что слово имеет товарищ Сорокин.
– Он приехал сюда, товарищи сельчане, издалека. Из Москвы. Его прислало… – Булыга помолчал и закончил тихо и торжественно: – Наше правительство.
Повеяло тишиной, все устремили взгляды на Сорокина, который, сняв очки, очень уж старательно протирал их носовым платком – волновался. И в этой тишине послышался голос Сидорки:
– От правительства приехал, а где ж его хромовые сапоги и наган?
Пробежал смешок, но, правда, осторожный: люди ещё не знали, добрые или худые вести привёз этот начальник.
– Я действительно из Москвы, – начал Сорокин. – По какому именно поводу я здесь очутился, это не суть важно. Знаю, что вас интересует положение в стране, за рубежом, на фронте.
Он и рассказал об этом положении, о разрухе в стране, о нехватках и голоде в городах.
– В Белоруссии, – говорил он, – в том числе и в вашей губернии, многочисленные банды чинят кровавые расправы. Только активными усилиями всех трудящихся можно установить порядок. Землю и власть свою нужно защищать с оружием в руках. А я в уезде узнал, что из вашего села не явилось по призыву в Красную Армию девять человек. Это значит, девять дезертиров. Целое отделение!
– Мы их всех знаем, – встал Булыга. – Это двое Зуйковых, Бурбулев, Кириченки, Мозольковы…
Договорить ему не дали. Вскочил чернявый мужчина, закричал:
– Не имеешь права… Мой Евхим пошёл на службу! Пошёл…
– Ага, пошёл, да не дошёл. Сидит где-то в Вороньском болоте. Погоди, доберутся до него, – погрозил Булыга кулаком.
– Евхим бестия, – подсказал кто-то, – его и в мешке не ухватишь.
– Так вот, – продолжал Сорокин, – вышло постановление, которое и будет строго исполняться. У тех семей, где есть дезертиры, будет отнята земля, которую они получили после раздела помещичьего поля. А то что же получается? Советская власть наделяет землёй, а он, дезертир, не хочет за неё сражаться.