Облава
Шрифт:
– Вот видите, какие мы галантные кавалеры, – сказал он, когда Катерина села. – Значит, до Гомеля?
– До Гомеля.
– Какая удача – ехать рядом с такой милой во всех отношениях дамой. – Вещевые мешки, свой и Шилина, Михальцевич забросил на верхнюю полку, оба держали при себе только полевые сумки.
В купе сидело двое военных, женщины, согнать больше было некого, и поэтому Шилин стоял.
Поезд резко и неожиданно дёрнулся и пошёл. Михальцевич покачнулся и схватился рукою за плечо Катерины.
– Пардон, – сказал он, дыша ей прямо в лицо. – Озорник-поезд едва не бросил нас в объятия друг к другу.
Шилин, положив локоть
«Бандит, – думала, со страхом глядя на него, Катерина, – сколько же душ ты загубил этими вот худыми, с длинными кистями руками. Они же и расстреливали, и вешали, и вырывали нажитое у людей… Интересно, где крест, что у отца отнял, прячешь? Неужто в том мешке? – Катерина скользнула взглядом по полке. – Нет, видно, в полевой сумке, вон какая она у него тяжёлая, ремешок аж в плечо врезается…» Если присутствие Михальцевича, так и не снявшего руку с её плеча, только раздражало, то Шилин вселял страх…
«А сядет ли тот рыжий хлопец, чекист тот?» – забеспокоилась Катерина. Подумала и спохватилась: а что он один сделает в этом переполненном вагоне? Да ещё такой молоденький, дитя совсем.
Поезд шёл лесом, полыхавшим в осенней тишине жёлтым и багровым пламенем.
Иванчиков все-таки сел. Сел в пятый вагон вместе с Ксенией. Он опять попросил её поехать с ним, и она опять согласилась, сказала, что через пять станций живёт её дядька и что это неплохой случай его навестить. Ксения не стала пробираться в вагон, осталась в тамбуре. А Иванчиков, наказав Ксении там и ждать его, начал протискиваться по проходу, чтобы увидеть Катерину.
Заметил её в другом конце вагона. Из-за спины пассажира смотрел не неё, ждал, чтобы и она его заметила. Катерина сидела рядом с полноватым военным в чёрной кожанке и в фуражке с красной звездой. Тот маслено улыбался, что-то говорил, пялясь на неё выпученными глазами, а Катерина в ответ нехотя посмеивалась. Иванчиков протиснулся ещё ближе, и Катерина его заметила, словно невзначай кивнула и рукой показала на своего соседа, а потом на другого военного, который стоял и смотрел в окно.
Иванчиков был уже настолько близко, что мог слышать их разговор.
– Женщины теперь эмансипированные, – говорил тот пучеглазый (валапокий, как здесь таких называют), – они скоро все вершины займут в обществе. И в любви, разумеется, тоже. Сами будут нас, бесправных мужчин, выбирать.
– Ей же право, будут, – вмешался мужчина в австрийской шинели. – Берут эти бабы верх над нами. А ежели баба начальница, то – ого-го… Козёл в юбке.
– Зачем же так грубо, – поморщился пучеглазый, – женщины – украшение природы.
– Ого, украшение, – хмыкнул тот, в австрийской шинели. – В нашей дивизии баба начальницей трибунала была. Судила всех одинаково – расстрел.
С верхней полки свесилась стриженая голова молодого красноармейца.
– Рыжая такая? – спросил он. – Так она и у нас судила. В такой шкуре ходила, как у тебя, – ткнул он пальцем в плечо военного, что стоял и смотрел в окно. – Наш отделённый кокнул из винтовки барана. От стада отбился… Жарили-парили – на все отделение. Отделённого за мародёрство – под суд. Рыжая та судила в клубе принародно. А я конвоиром стоял. Двое мужчин, что
Второй военный, в такой же чёрной кожанке, как у пучеглазого, посмотрел на рассказчика, усмехнулся, хотел что-то сказать, но передумал, опять отвернулся к окну.
Катерина, встретившись с Иванчиковым взглядом, показала глазами на этого военного, дважды кивнула, и Иванчиков понял, что он и есть главный, Сивак.
Стесняющее горло волнение и радость охватили Иванчикова: он у цели! Вот они, те неуловимые преступники, что натворили столько бед. Наконец-то встретились! Однако он тут же с горечью понял, что один ничего не сделает: не станешь же прямо тут проверять документы или, тем более, задерживать. «Эх, – думал он с досадой, – сюда бы Бобкова с его хлопцами!»
Поезд подошёл к очередной станции, остановился. Из вагона вышла часть женщин с узлами, и в проходе стало свободнее. Освободилось место и для того второго, главного. Он сел напротив Катерины. Катерина встала и на секунду вышла из купе. На ходу шепнула Иванчикову:
– Этот, что постарше, худой – Сивак. Он был в Захаричах. Говорят, в Гомель едут.
Вернулась в купе, села на своё место.
«Вот если б правда в Гомель, – повеселел Иванчиков, – там бы не выскользнули».
Поезд отчего-то стоял уже сверх положенного. Один из пассажиров, высунувшись в окно, спросил у кого-то там, чего, мол, долго стоим. Ему ответили, что не принимает следующая станция. Иванчиков увидел в окно, что отвечает не кто иной, как дежурный. Внезапно пришло решение. Вырвал из блокнота листок, написал: «В поезде на Гомель, пятый вагон, едут те двое московских уполномоченных, которых мы ищем. Едут до Гомеля, но могут сойти и раньше. Прошу оказать помощь. Иванчиков». Когда клал листок за пазуху, рука наткнулась на револьвер, лежавший во внутреннем кармане. Ощутил от этого прикосновения приятную уверенность. Быстро двинулся по проходу. Вышел в тамбур. Ксения, стоявшая в окружении молодых хлопцев, спросила:
– Нет их тут? Бандитов?
– Нет. Стой здесь, в вагон не входи. Я потом тебе все расскажу. – Иванчиков боялся, как бы Ксения, узнав бандитов, не подняла прежде времени шуму. Он спрыгнул со ступенек, подошёл к дежурному, отдал листок.
– Неотложно передайте по линии в губчека, – сказал он. – Под строгую ответственность. – Снова вскочил в вагон и оттуда, из тамбура, смотрел, как дежурный неторопливо достаёт из нагрудного кармана очки, цепляет их на уши, поправляет на носу. Прочтя текст телеграммы, он глянул на Иванчикова, кивнул и поспешно зашагал к зданию станции.
Успокоенный и теперь-то уверенный, что телеграмма дойдёт и подмога ему будет, Иванчиков обернулся к Ксении. Она стояла в компании тех же хлопцев, улыбалась им. В руке держала карамельку – ясное дело, хлопцы угостили, – а вторую сосала, перекатывая её во рту языком. Не вынимая изо рта карамельки, спросила у Иванчикова:
– Ну, что ты хотел рассказать?
– Потом, погоди.
В тамбуре притихли, хлопцы смотрели на Иванчикова, видно, гадали, кем он может быть для неё, и Иванчиков пришёл в смущение от этого общего интереса к его персоне.