Облава
Шрифт:
– Нету, тётя Катя? Не они?
– Не они, Ксенечка, не они, – ответила Катерина.
Сапежка и Иванчиков догадались, что это и есть дочь Булыги.
Ксения стояла неподвижно, словно застыла. Низенькая, плотная, крепенькая, как репка, с сильными загорелыми икрами. На ней промокший самотканый жакет, платочек, повязанный рожком.
Вышла из лодки Катерина, обняла Ксению.
– Вот, Ксенечка, эти люди их тоже ищут, – кивнула на Сапежку и Иванчикова.
Глаза у Ксении затуманились, сделались как две большие слезинки, что
– Может, папки давно в живых нет, – горько проронила она, но не заплакала и даже не всхлипнула.
Иванчиков попытался её утешить:
– Раз ходит с комиссаром, значит, жив. Помогает, значит, ему.
Пошли по скользкой дороге в деревню мимо крайней усадьбы, обсаженной вдоль всего забора калиной. Тяжёлые, мокрые гроздья ягод блестели, как пунцовая роса. Маленькая девчушка, накинув от дождя на голову мешок, срывала ягоды и клала в берестяной туесок.
– Зачем рвёшь? – сказал Иванчиков. – Ягоды сейчас горькие. Пускай бы на морозе побыли.
– Папка сказал нарвать на лекарство, – ответила девчушка и больше рвать не стала.
Она и показала, как пройти к сельсовету. Сельсовет помещался в простой крестьянской хате с печью и длинными скамьями вдоль стен. Хата была не заперта, но почему-то пустовала. Сели, стали ждать – должен же кто-нибудь подойти.
Сапежка время от времени зябко поводил плечами – пока переплывали реку да шли сюда, промокла спина. Был он раздражён, давала себя знать усталость. Две последние ночи спал мало, скверно, и теперь клонило в сон. Подмывало забраться на печь да хорошенько прогреться. И забрался бы, будь печь натоплена. Он сидел на скамье, смотрел через окно на улицу и молчал, хотя понимал, что Катерина и Ксения ждут от него каких-то расспросов, иначе зачем бы вёл сюда. Сидел-сидел, а стоило положить голову на стол, как тут же и уснул.
Иванчиков повесил свой плащ на гвоздь, помог раздеться Катерине. С плащей капало, капли шпокали по полу. Ксения присела на низенькую скамеечку, обхватила руками коленки.
С Катериной завёл разговор Иванчиков. Достал из брезентовой сумки тетрадку, химический карандаш и принялся записывать. Подробно записал приметы Сорокина и Булыги, во что были одеты. Писал медленно, аккуратно, как старательный ученик, выводил буквы, склонив набок голову… Рыжий, как медь, весь в веснушках, и на оттопыренных ушах густые веснушки.
– А что Сорокин делал в вашей церкви?
– Отец говорил: осмотрел её, описал, что его интересовало.
– А что интересовало?
– Иконы, книги, роспись на стенах. Крест…
– Крест?
– Ага, крест причащальный. Папа говорил, что он золотой и с бриллиантами.
– Это с такими блестящими стёклышками? – взглянул на Катерину Иванчиков.
– Не стёклышками, – улыбнулась Катерина. – Это драгоценные камни. Дороже золота.
– Ого, дороже золота! – с мальчишеской непосредственностью причмокнул языком Иванчиков. – А Сорокин этот крест не взял?
– Нет,
– Стоп! – оторвал Сапежка голову от стола, и его узкие глаза-треугольнички нацелились на Катерину. – А ведь креста нет в церкви.
– Сивак взял. Он зашёл к отцу, показал какую-то бумагу, которую составил Сорокин, и потребовал, чтобы отец отдал ему крест. Отец отдал.
– Это уже что-то новое. Для нас новое, – оживился Сапежка. – А где Сивак мог взять ту бумагу?
– Не знаю.
– Вы все время были в деревне, пока банда там находилась? Сорокина среди бандитов не видели? – допытывался Сапежка. – А когда банда покидала село, Сорокина с ними не было?
– Нет, не было его. А папку бандиты в сарае заперли, и комиссар из Москвы был там, – подала голос Ксения, и глаза её опять подёрнулись туманом и стали как две слезинки, готовые вот-вот пролиться.
Сапежка побарабанил пальцами по столу, сдвинул брови, задумался. Он в чем-то усомнился и высказал это своё сомнение:
– А Сорокин и Булыга не могли… пристать к банде?
– Боже правый! – воскликнула Катерина. – Что вы такое говорите! Какую напраслину на людей возводите!
– А мы, чекисты, и не с такими фактами встречались. Все могло быть: вынудили – они и присоединились.
– Не могло! – вскочила Ксения со скамеечки. – Не присоединились! – Теперь уже она заплакала, упала лицом в колени и вся вздрагивала от рыданий. – Сам ты бандит, сам!
Иванчиков поёрзал на скамье, осуждающе посмотрел на Сапежку:
– Ну, это уж вы того… ляпнули.
Сапежка и сам понимал, что сморозил глупость. Вылез из-за стола, потоптался по хате, тронул Ксению за плечо:
– Ну хватит реветь, я же не утверждаю, я просто спросил.
– Отстань! – дёрнула Ксения плечом, взглянула на него заплаканными глазами. – Противный!
Сапежка вышел, сказав, что идёт искать председателя.
– Он ваш начальник? – спросила Катерина у Иванчикова.
– Не начальник, но он из губчека. Вы простите его, он просто устал, замотался. Видите, спит на ходу.
Ксения перестала плакать, вытерла подолом глаза.
Лишь минут через тридцать вернулся в сельсовет Сапежка, ведя с собою седого, преклонных лет человека. Старик был настолько худ, что его широкие холщовые порты казались пустыми. Борода густая, маленькое личико утонуло в ней.
– Полюбуйтесь на этого фрукта, – сказал Сапежка, показывая пальцем на старика, – на этого председателя советской власти. Мы сидим, ждём его в пустом, стоящем нараспашку сельсовете…
– А от кого запирать? Печать у меня, – буркнул старик и сел за стол.
– Мы его ждём, – ещё больше распаляясь, продолжал Сапежка, – а он, видите ли, погреб чистит.
– А кто мне его почистит?
– Да замолчи ты! – Тонкие губы Сапежки сжались в ровную чёрточку. – Он погреб чистит, а те, кого мы поджидаем, церковь обшарили и очистили. Кто они такие, ты можешь сказать?