Обитель теней

Страуб Питер

– Что я должен делать? – спросил я.

– На ночь вы останетесь здесь. Да, здесь, – повторил он, – на всю ночь. И если скажут вам: "Добро пожаловать!" – не беспокойтесь, скоро вы узнаете, что это означает. Так вот, если вам это скажут, то через некоторое время вы сможете повторить то, что сделали с мистером Уошфордом, в любой момент, когда вам только заблагорассудится. – Он снова рассмеялся, и его удивительный голос разнесся над горчичным полем словно охотничий рожок. – Впрочем, заниматься этим каждый день я вам, безусловно, не рекомендую.

– А что

будет после того, как эта ночь окончится?

– Тогда начнутся наши с вами занятия, а с ними – ваша новая жизнь, мистер Коллинз.

Он поднялся с трона, и солнечный свет померк, сменившись полной темнотой. Лишь силуэт Спекла Джона вырисовывался на фоне звездного неба; черты его лица были уже неразличимы.

– Ночью вы здесь, доктор, будете в безопасности, чего нельзя сказать о пребывании в нашем районе Сен-Назера.

Ну а завтра мы с вами начнем.

И он исчез, будто растворился во мраке. Я подался вперед, вытянув руку, но пальцы нащупали лишь спинку его кресла.

Ночь выглядела огромным, бездонным океаном. Стояла полная тишина, иногда нарушаемая стрекотом сверчка. Звезды казались огромными, и мне подумалось, что я смотрю на них новыми глазами, которые мне подарил Спекл Джон.

Так я и стоял в горчичном поле посреди ночи – по-моему, это была и в самом деле ночь, иллюзией же оказалось светившее во время нашей встречи солнце. Спекл Джон говорил, что на другой день я вернусь в Сен-Назер к своей, а также нашей с ним работе… Кресло его осталось, и лишь благоговейный страх не позволял мне на него присесть, хотя желание такое у меня и промелькнуло. Уже тогда я жаждал своего собственного кресла: ведь я отлично понимал, что оно означает.

Я вытянулся на горчице – постели не очень-то удобной.

Его слова: "И если скажут вам: "Добро пожаловать!"" – не давали мне покоя, мелькнула даже мысль, что я стал жертвой грандиозной мистификации и что этот негр бросил меня черт знает где неизвестно с какой целью. Меня, однако, не покидало ощущение его незримого присутствия. Кроме того, он ведь с такой настойчивостью разыскивал меня, и наконец, он мог запросто появляться и исчезать, превращать день в ночь и ночь в день! Интересно, кто же мне должен сказать "Добро пожаловать"?

Бывает, и в чрезмерно возбужденном состоянии человека одолевает сон; именно это и произошло со мной. Сначала я задремал, а вскоре погрузился в глубокий сон.

Разбудил меня лис, вернее, его острый мускусный запах и шумное, прерывистое дыхание. Открыв глаза, я увидел морду зверя всего в футе от собственного лица и тут же отпрянул в страхе, что он мне что-нибудь откусит.

– Мистер Коллинз, – сказал вдруг лис, и – надо же! – я его понял.

– А? – ответил я то ли вслух, то ли мысленно.

– Не нужно меня бояться.

– Я не боюсь.

– Теперь вы в Ордене.

– Теперь я в Ордене, – отозвался я эхом.

– Орден – ваш отец и ваша мать.

– Так оно и есть.

– И больше у вас нет никаких привязанностей.

– Никаких.

– Добро пожаловать в Орден!

Лис затрусил прочь, а я остался

недоумевать: зверь ли со мною разговаривал или же человек в облике зверя. Размышляя, я пролежал в горчице довольно долго, уставившись в угольно-черное, беззвездное теперь небо. Внезапно мне пришло на ум, что стоит только захотеть, и я смогу воспарить над землей, однако я не отважился нарушить покой ночи и свой собственный: того, что я уже увидел, для начала было более чем достаточно.

Тут послышалось хлопанье громадных крыльев, и невидимая, но, очевидно, гигантская птица уселась в нескольких футах от меня. Мне показалось (и я считаю так до сих пор), что птицу эту я знал и раньше. Меня опять обуял страх, и тут птица заговорила. Я снова все прекрасно понимал.

– Коллинз, – позвала она меня.

– Да?

– Внутри тебя есть иные миры?

– Внутри меня есть иные миры.

– Стремишься ли ты к владычеству?

– Я стремлюсь к владычеству.

И это было правдой: я действительно хотел овладеть своею внутренней силой и сделать так, чтобы о ней узнал этот внешний, такой тоскливый, скучный мир.

– Знание есть сокровище, и это сокровище – само по себе владычество.

Я, кажется, пробормотал: "…знание.., сокровище.., владычество…"

– Теперь, Коллинз, познай историю своего сокровища.

Перед глазами у меня как будто замелькали кадры кинофильма. Вот я, ребенком, сижу на коленях у отца в бостонском "Восточном театре Воэна" (здание театра снесли, когда я был подростком), а на сцене выступает темнокожий артист с механической птицей, которая напевает песенки по заказу зрителей. "Птичка в золоченой клетке", – выкрикивает название очередной песенки отец, и все хохочут, а механическая птица заливается мелодичной трелью. Помнится, эта приторно-сладкая мелодия восхитила меня не меньше, чем аляповато-вычурные украшения театра. "Знаешь, как его зовут? – спросил меня отец, показывая на сцену. – Ужасно смешно:

Старый Король Коул". Разинув рот на человека с механической птицей, я уже собирался расхохотаться – папа же сказал, что это очень смешно, – как вдруг замер: маг этот, Старый Король Коул, вперил взгляд прямо в меня.

Вот этот эпизод, глубоко запрятанный в самых потаенных уголках моей памяти (я ведь до того момента и не вспоминал о нем), и определил всю мою будущую жизнь. Тот человек на сцене и был настоящим Коулменом Коллинзом, и не исключено, что не первым, что были Коулы Коллинзы и до него. Я понял, что когда-нибудь и сам вот так же окажусь на сцене, хотя для этого мне потребуется другой псевдоним.

– Теперь ты видел? – спросила птица.

– Теперь я видел.

– И маг тебя видел.

Да, Старый Король Коул отыскал в переполненном зале меня на руках у отца и.., узнал меня? Узнал в полуторагодовалом ребенке?

– Да, я знаю.

– И все-таки насчет тебя у меня есть сомнения, – сказала сова.

– Но он же видел меня! – Теперь я вспомнил тот длившийся несколько секунд эпизод так, словно он имел место не более пяти минут назад. – Он избрал меня!