Обитель ночи, Мартин Томас

Обитель ночи

на обложку

Мартин Томас

Шрифт:

— Приехали, — сказал Джек Нэнси.

Она выбралась из машины. Как только они ступили на землю, джип развернулся и с ревом покатил обратно к воротам. Откашлявшись в оседающей пыли, Джек сказал:

— С каждым разом все хуже и хуже. Так, теперь будем ловить машину до Лхасы.

Незаконное передвижение, подумала Нэнси. Подкуп охраны, выезд с территории аэропорта, минуя охрану и паспортный контроль, — сплошные правонарушения. Ничего подобного она в жизни не делала. И чувствовала, что это лишь начало. Предстоит нарушить много правил, прежде чем все закончится.

— Пойдемте, — окликнул ее Джек. — Любоваться видами будем потом.

Она прошла вдоль темно-красных с белым стен вверх по зигзагообразному пролету лестницы и

наконец увидела его перед собой: дворец Потала, [40] парящий как одинокий корабль в море облаков над главной площадью Лхасы. Он подавлял все остальные здания столицы. В нем с легкостью уместились бы самые большие храмы и монастыри Тибета. Но это зрелище навевает грусть, подумала Нэнси. Многие века во дворце кипела жизнь, он был домом для тысяч монахов, имел богатейшие библиотеки и просторные трапезные на сотни человек. Теперь там было пустынно, как в заброшенном городе. В высоченные двери не входили паломники из отдаленных уголков тибетской империи. Монахи не присматривали за десятками тысяч масляных ламп во внутренних коридорах — в этом больше не было нужды. Из уединенных келий и переполненных залов не неслись монотонные песнопения.

Царский дворец и буддийский храмовый комплекс, являющийся основной резиденцией далай-ламы вплоть до того, как далай-лама XIV, после вторжения Китая в Тибет в 1959 г., вынужденно покинул страну и получил политическое убежище в Индии.

Дворец стал пустой оболочкой, памятником былому величию. Что-то угрожающее чудилось в асимметричных красно-белых стенах. Нэнси вспомнилась фотография авианосца «Арк ройял»: выведенный «на пенсию» корабль поставили в сухой док, перед тем как распилить.

На вершине самой высокой золотой башни развевался на ветру китайский флаг. Кучка монахов создавала видимость жизни, но сердце крепости — собор — давным-давно перестало биться. Главными посетителями были престарелые смотрители с можжевеловыми метлами или завербованные китайской разведкой монахи, следившие за обстановкой. Снаружи несли вахту бдительные солдаты. Всюду бродили с фотоаппаратами наготове толпы туристов из Китая. Они покупали традиционные тибетские чубы [41] и позировали перед камерами.

Традиционная одежда тибетцев. В ней в полной мере воплощен принцип необъятности восточного халата, описанный многими путешественниками прошлого. Полы просторной чубы, подпоясанной ремнем, образуют на животе два огромных кармана, куда можно складывать все необходимые в быту предметы. В условиях сложного климата высокогорья, когда тридцатиградусная жара на солнце может смениться пронизывающим холодом в тени, тибетец легко регулирует теплообмен, вынимая одну или обе руки из широких рукавов и оставляя чубу свободно висеть на поясе.

Нэнси и Джек стояли молча, потом Адамс проговорил:

— Когда я увидел его в первый раз, все было по-другому. Ощущение совсем иное.

В его голосе Нэнси различила нотки страдания, будто судьба дворца глубоко волновала его. Она взглянула на Джека — его лицо, обращенное к дворцу, было бесстрастно.

Он продолжил более жестким тоном:

— Странно… Ведь он уже «вышел из употребления». Наверное, люди еще верили, что Тибет обретет свободу, и дворец казался им символом надежды. Напоминанием о неудачной попытке сбросить китайцев.

— Когда это было?

— О, давным-давно. В те времена в Тибет было невозможно попасть — только если иметь кучу денег и поехать с экскурсией. Денег у меня не было, я был студентом и добирался автостопом из провинции Сычуань. Та еще поездочка. Одиннадцать дней в кузове грузовика до Лхасы. По ночам спал на мешках с мукой — довольно удобно, между прочим. К концу пути я весь побелел, каждая пора кожи и каждая складка одежды забились мукой. Единственным окошком была крохотная щель прямо над кабиной грузовика. Чтобы посмотреть в него, приходилось влезать на мешки и вставать на цыпочки. На одиннадцатый день мы двигались по

плато Лхаса, я выглянул в «оконце» и увидел на горизонте белые стены и золотые ступы [42] дворца Потала. Впервые в своей жизни я приблизился к великой религиозной святыне…

Ступа — буддийское культовое сооружение, хранящее священные реликвии; надгробие. С первых веков до н. э. известны полусферические ступы, позже — колоколообразные, башнеобразные, квадратные, ступенчатые и др.

Он умолк. Странно, подумала Нэнси. Похоже, Джек говорит искренне. На дне его потрепанной опасностями души сохранилось место для чистоты и созерцательности, и в то же время он груб и циничен. Где же баланс, сколько в этом человеке доброты и мягкости? Пожалуй, немного, крохотная часть. Джек наклонился к ней, и Нэнси показалось, что сейчас он раскроет перед ней еще один аспект своей внутренней жизни. Но вместо этого Джек прошептал:

— Предлагаю прогуляться на базар Балкор и в храм Джокханг. Это в тибетском квартале. Только не вздумайте обсуждать нашу поездку на людях: половина этих туристов — шпионы. Им платят, чтобы они болтались тут и подслушивали разговоры. Не отходите от меня ни на шаг и не говорите лишнего, пока не окажемся внутри чайной «Голубой фонарик».

Нэнси окинула взглядом стайки китайцев, фотографировавшихся друг с другом. На шпионов не похожи, но кто знает? Она поправила на плече ремень рюкзачка, повернулась напоследок, чтобы взглянуть на несчастный дворец, и зашагала через площадь за Джеком.

Они долго шли по улицам, полным нищих и паломников, растерянных с виду кочевников из степей и неспешно прогуливающихся туристов, пока не приблизились к храму Джокханг — его мощные каменные стены напоминали укрепления средневекового европейского замка. Вполголоса Джек объяснил Нэнси, что это сходство частенько подчеркивалось Китаем в его антиламаистской пропаганде. Причину возведения таких мощных стен объяснить несложно: как и все монастыри в Тибете, Джокханг задумывался как гомпа и крепость одновременно.

— Тибет был диким и опасным краем, — рассказывал Джек. — Перед приходом китайцев сфера компетенции далай-ламы зачастую не распространялась далее городских ворот Лхасы. Существует множество рассказов о том, как его эмиссаров в Восточном и Западном Тибете сбрасывали в ров и потешались над ними. Форпосты ламаизма вынуждены были самостоятельно защищаться от китайских и монгольских завоевателей и от мятежных тибетских феодалов.

Храм Джокханг выходил на мощенные булыжником площадь и узкую улочку, огибавшую по периметру его могучие стены. На этой улочке, зажатой меж крепостными стенами и добротными тибетскими домами, раскинулся необозримый базар. Разглядывая лотки, Нэнси думала, что рынок кажется куда более «тибетским», чем те, что попадались им на других улицах по пути сюда. Здесь не было китайских лотков с жарящимися орехами и куриными бедрышками, которые во множестве стояли у дворца Потала.

Тут Нэнси с удивлением заметила мужчину, направлявшегося к центру площади. Это был молодой монах, худой как палка, с лицом обветренным и загоревшим, так что цветом оно напоминало тиковое дерево. Он остановился, воздел руки к небу, рухнул на колени, а затем упал ничком на землю. Через несколько мгновений он поднял изнуренное тело с булыжников, сделал шаг вперед и повторил ритуал. Он наверняка испытывал боль, падая на колени, но лицо парня блаженно сияло. Из какой же дали он прибыл, долго ли шел сюда, если передвигался вот таким вот способом? В наши дни такую набожность на Западе трудно вообразить.

«А где Джек?» — вдруг спохватилась Нэнси, увлекшись необычным зрелищем. Беспокойно оглядевшись, она увидела, как Джек удаляется по улочке в недра базара. Если б не его рост и светлое пятно волос, она бы потеряла его из виду. Сквозь зубы ругнув компаньона, Нэнси бросилась вдогонку, пробиваясь сквозь толпу. В пятидесяти ярдах впереди он резко остановился, повернулся и, пригнувшись, нырнул в низкую дверь. Нэнси решила, что это и есть «Голубой фонарик».