Обида маленькой Э
Шрифт:
От этого смеха, высокого, звонкого и переливчатого, казалось, сама ночь ожила. Смеясь, зашуршали листья, смеясь, заплескались рыбки, смеясь, заплясали звезды, и все тело Цзинь Фу вдруг задрожало от смеха, в то время как его зубы стучали от страха и защипало глаза, завороженные чужими зрачками. А человек сквозь смех вдруг воскликнул:
— Что за странный плод созрел на балке под крышей?
И Цзинь Фу, не в силах выдержать напряжение, разжал руки, выпустил балку и, как спелый плод, упал наземь.
Барабан в башне пробил третью ночную стражу. В переулке «Дно горшка» Маленькая Э проснулась с криком:
—
— Спи! — ответила Сюй Сань. — Ничего страшного не случилось. Если ты будешь кричать по ночам, придет проклятый А-ха-ма заберет тебя.
— Не надо! — прошептала Маленькая Э, прижалась к матери и заснула.
Глава третья
КАК ЛЭЙ ЧЖЕНЬ-ЧЖЕНЬ НАНЯЛ ДВУХ АКТЕРОВ
Цзинь Фу упал наземь перед человеком в темном халате и обхватил руками его ноги, обутые в бархатные сапоги.
— Господин, не смейтесь надо мной, — взмолился он. — Спасите меня, потому что мне грозит тюрьма и казнь. Только что убит злодей А-ха-ма.
— Убит? — закричал человек, и его лицо мгновенно изменилось, выразив такой гнев, что Цзинь Фу в ужасе закрыл глаза. — Как же это так? Как смели убить его, не предупредив меня? Для того ли ходили ко мне за советами и обсуждали со мной все нити заговора, так что знал я про то лучше, чем если бы сам все придумал и записал? И вдруг, когда наступает последнее действие трагедии, меня нет приэтом! На десять тысяч лет ждет их слава героев-мстителей, а мне ни один голос не крикнет: хао-хао, хорошо! А впрочем, сам я виноват, что на целую неделю заперся в кабинете с кистью, тушью и бумагой и никого к себе не допускал. И теперь я прозевал это превосходное представление!
Тут прервал он свою речь, услышав удары тяжелых кулаков, от которых затряслись ворота. Громовый голос загрохотал:
— Открывай мне двери, полуночный мечтатель! Эй, Гуань Хань-цин, не слышишь меня, что ли?
— Стража! — забормотал Цзинь Фу.
— Не бойся, это друг. А впрочем, беги в павильон и спрячься. Сейчас я вернусь.
Одним прыжком Цзинь Фу перескочил через каменные ступени и высокий порог, закрыл за собой дверь и оглянулся. В низкой комнате на столе были разбросаны листы бумаги, слабо освещенные лампой в фарфоровом ажурном колпаке, и влажная кисть сохла на деревянной подставке в виде горы с тремя вершинами. В дальнем углу, на жестком бамбуковом ложе, лежал человек в неряшливой старой одежде и смотрел в потолок. Вокруг его худого лица во все стороны торчали космы густых черных волос. Цзинь Фу ящерицей скользнул под ложе и притаился.
Почти тотчас в комнату вошли двое. Снизу Цзинь Фу видны были только ноги. Одни небольшие и узкие в черных бархатных сапогах, вторые в огромных растоптанных матерчатых туфлях.
— Я уезжаю, Гуань Хань-цин, и пришел проститься, — загремел обладатель туфель.
— Умерь свой голос, Лэй Чжень-чжень, — прервал его Гуань Хань-цин. — Ты разбудишь всех соседей.
— Я уезжаю, — пророкотал Лэй Чжень-чжень шепотом, подобным шуму горного потока. — Только что убили А-ха-ма.
— Это мне известно, — угрюмо ответил
— Такое же, как к тебе и ко всем китайцам. Все мы приняли в том участие — кто делом, кто замыслом, кто тайным сочувствием. Боюсь, как бы в ближайшие дни не начались преследования. Тогда и здесь не заработаешь, и отсюда не выберешься. И еще неизвестно, удастся ли сохранить жизнь. Поэтому, хотя я и не успел собрать всю труппу, а решил ехать, пока возможно. И мой тебе совет: поезжай с нами. Во всех твоих пьесах, что ни монгол, то пьяница, обжора или убийца, что ни знатный чиновник, то негодяй. А знатный чиновник, значит, тот же монгол. Смотри, как бы не воспользовались они суматохой, не схватили бы тебя и потихоньку не прикончили.
— Как же я поеду ни с того ни с сего? — сердито спросил Гуань Хань-цин. — Этот дом, который я снял в тихом переулке, удобен для моей работы. Я только что начал писать великолепную пьесу. Так хороша, что ты на колени станешь, друг Чжень-чжень, выпрашивая ее у меня. Трижды три раза поклонишься мне в ноги! Что же мне, так ибросить ее на полслове? И деньги мои я все роздал приятелям в долг, когдa еще отдадут? С чем я поеду?
— Пьесу кончишь в пути, время дорогой долгое. И о деньгах не беспокойся, этой же пьесой оправдаешь дорожные издержки. Одно только плохо. Присмотрел я превосходного шута, да он спьяну свернул себе щиколотку. Где я второпях найду другого? А без шута не сыграешь ни одной пьесы.
— Будь я помоложе. — сказал Гуань Хань-цин и ненадолго задумался. — А то я давно не мазал переносицу белой краской. Помнишь, в молодости, как я смешил зрителей выдумками и выходками? Жаль, отец хотел, чтобы я унаследовал его занятие и стал врачом, а пациенты, как один, при виде меня умирали со смеху.
И он сам засмеялся, закатился так звонко и заразительно, что Лэй Чжень-чжень, ухмыляясь, прервал его:
— Умерь свой смех! А то, услышав тебя, соседи захохочут и тем привлекут ночную стражу, а ей и без того много дела сегодняшней ночью. Мне и так показалось, что кто-то смеется под кроватью.
— Некому там смеяться. Разве что икает от страха. Лэй Чжень-чжень, нанимай меня в шуты!
— Гуань Хань-цин, ты издеваешься надо мной! Как бы посмел я о том подумать? Разве это место для такого человека, как ты?
— Говорю, нанимай, а не то я раздумаю. Чем это место постыдно? В древности император династии Тан сам играл шутов на сцене.
— Ты убиваешь меня своей ученостью, — перебил Лэй Чжень-чжень притворно униженным тоном. — Про этого императора даже мое полуграмотное ничтожество наслыхано. Это тот самый император, который в своем грушевом саду основал первую актерскую школу. С тех пор и зовут актеров «братьями Грушевого сада».
От летнего солнца сгорела трава,
Под грушевым деревом душистая тень.
— Не пой, умоляю тебя! От твоего голоса стены содрогаются трое суток. Я еду, еду! О, друг Чжень-чжень, то-то будет весело! Только как быть с Погу? Он уже вторую неделю живет у меня, подбирая музыку к моим песням.
— Погу здесь? Вот удача! Эй, Погу, дырявый барабан, проснись! Хочешь ехать с нами?
Лохматый человек приподнялся на ложе и сказал сердито: