Обезглавить. Адольф Гитлер

Кошута Владимир Алексеевич

— А, может быть, еще не все возможности исследованы, — после длительной паузы осторожно начал он.

Елизавета обратила на него вопросительный, печальный взгляд.

— Простите за смелость, ваше величество, — извинился Деклер и неторопливо продолжил, пристально наблюдая за ее реакцией на каждое произнесенное слово, — Я благодарю судьбу за то, что она предоставила мне счастливую возможность быть свидетелем вашей любви к Жанне д'Арк и искренней заботы о ней. С вашего, конечно, разрешения, я позволю себе просить вас выслушать мой совет.

Пожалуй, никогда за все время общения с королевой Деклер так не волновался, как

сейчас. Он понимал, что вторгался в недозволенную ему, учителю русского языка, сферу жизни и деятельности королевы, что, несмотря на их теплые отношения и кажущееся взаимопонимание, она могла прервать его на полуслове и попросить оставить замок. Все же Елизавета была королевой! Поэтому он аккуратно подбирал слова, облачая их в оболочку небольшой лести и произносил с подчеркнутым уважением, извинительным тоном. Готовясь к этому разговору, он учитывал особенность характера Елизаветы — ее стремление быть ближе к народу, знать, чем живут бельгийцы, как они относятся к оккупантам, наконец, принимая во внимание ее восхищение подвигом Марины. Он и предложение свое решил высказать не от себя лично, что могло быть неправильно понято и не воспринято, а подать в виде мнения бельгийцев, к которому она должна была прислушаться.

— Я вас слушаю, мой учитель, — разрешила Елизавета, вновь усаживаясь в кресло и предлагая сесть Деклеру.

Деклер сел, испытывающе посмотрел на нее, будто проверяя, согласится ли она, сказал уверенно, убежденно:

— Ваше величество, в Брюсселе весь народ говорит, что только его величество король Леопольд или вы лично можете спасти мадам Шафрову-Марутаеву.

Елизавета ответила не сразу. Какое-то время сидела в задумчивой скорбности, будто казнила себя за то, что сама не нашла возможность спасти Марину и теперь вынуждена выслушать совет Деклера.

— Каким образом? — спросила она.

— Народ говорит, что, если его величество король Леопольд или вы обратитесь с посланием к Гитлеру, то фюрер может помиловать мадам Шафрову-Марутаеву, как женщину, как мать двух малолетних детей.

— Так говорит народ? — поинтересовалась Елизавета после минутного размышления.

— Да, ваше величество. Так говорят бельгийцы.

* * *

Час спустя после ухода Деклера Елизавета пригласила к себе короля Леопольда. Он вошел к ней без предупреждения, как это делал и раньше на правах сына и она была довольна таким его неофициальным появлением, которое как бы придавало их встрече семейный характер, располагало к спокойному обсуждению проблем. Она уже давно подавила обиду за то, что по его воле осталась в оккупации, давно отошло ожесточившееся на него материнское сердце.

Леопольд приветствовал ее, опустился в кресло, в котором ранее сидел Деклер, пристально всмотрелся в ее лицо, на котором прочел выражение глубокой озабоченности. Перевел взгляд на газеты с портретом Марины и понял, куда направлены ее тревожные мысли.

— Кто бы мог подумать, — сказал он, беря в руки одну из газет, — что эта обычная русская женщина, которых в Бельгии тысячи, способна на такое? Поистине, загадочна душа русского человека.

Разговор был начат и начат так, как хотела Елизавета. Она оживилась.

— Разгадка этой русской души очень проста, сын мой. Любовь к Родине, Бельгии и ненависть к фашистам — вот ключ к ее пониманию.

— Возможно, — усомнился Леопольд и неопределенно пожал плечами, — Возможно.

—

До войны и оккупации Бельгии ему приходилось встречаться с лидерами русской эмиграции, выслушивать их клятвенные уверения в ненависти к советской России, обещания уничтожить большевиков, восстановить в стране монархию. Это были бывшие государственные, политические и военные деятели. Их русские души не представляли для него загадки. Это были души политических трупов, выброшенных за границу, ожесточившиеся против своей страны, народа, жаждущие вернуть утерянную власть, а пока получить деньги для борьбы с большевиками. Ради денег они готовы были пойти на любые крайности. Деньги, деньги… Леопольд был убежден, что такие русские не станут убивать немцев в Брюсселе из-за любви к Родине. Тут он не мог согласиться с мнением Елизаветы о разгадке русской души потому, что имел совершенно иное представление об этой душе по личным впечатлениям.

Заметив, что Леопольд не разделяет ее мнение, Елизавета сказала:

— Обратите внимание вот на что. Мне кажется это весьма интересным. 8 декабря Красная Армия начала разгром немцев под Москвой, и в этот же день эта русская женщина убила майора Крюге. Вы не обнаруживаете здесь связь? — С пытливым выжиданием посмотрела она на молчавшего Леопольда, — Нет? А я обнаруживаю. Именно восьмого декабря, каким-то образом узнав о начале контрнаступления под Москвой, Марина Шафрова вышла на улицы Брюсселя убивать фашистов, чтобы помочь своей Родине и поднять бельгийцев на борьбу с оккупантами. Я благодарю Бога за то, что он дал ей такое мужество и бесстрашие.

Леопольд смутился от устремленного на него горячего взгляда Елизаветы, ничего не ответил, а она поднялась с кресла, подошла к нему и какое-то время стояла, точно не решаясь сказать что-то для нее весьма важное и нужное. Но вот, преодолев минутное колебание, придвинула стул к креслу, в котором продолжал сидеть Леопольд, присела рядом и тяжело вздохнула.

— Я хотела бы вас просить, сын мой, — перешла она на полуофициальный тон, заметно волнуясь, — оказать мне и народу Бельгии важную услугу.

Леопольд понял, что просьба, видимо, будет не из легких, насторожился, стал отчужденным, но Елизавета не обратила внимания на это, продолжила с материнской прямолинейностью, как поступала ранее, когда он был молодым и находился в ее власти. И все же, зная его упрямый характер, начала издалека.

— В своем обращении к солдатам и офицерам нашей армии в день окончания войны 28 мая 1940 года вы говорили: «Я вас не покину в несчастье и буду заботиться о вашей судьбе и судьбе ваших близких».

Неожиданное напоминание обращения к армии неприятно колыхнуло самолюбие Леопольда. Он почувствовал, как вспыхнуло его лицо и досадливо поморщился.

— Я позволю себе истолковать ваше обращение несколько шире и напомнить вам, сын мой, что забота короля должна распространяться не только на бывших солдат и офицеров, но и на всех подданных короне. Не так ли?

В знак согласия Леопольд сдержанно кивнул. Это окрылило Елизавету, и она перешла к главному.

— Ваше величество, — сказала она проникновенно, — для бельгийского народа и для меня лично сейчас нет более важного дела, чем спасение от смертной казни мадам Марины Шафровой, — Посмотрела на Леопольда молящим взглядом, попросила. — Может быть, вы возьмете на себя эту благородную миссию? Поверьте, этого хочет вся Бельгия. Бельгийцы просят вас.