Обезглавить. Адольф Гитлер
Шрифт:
— Освободите заложников! Это я убила майора Крюге!
На далекой чужбине она прожила двадцать лет сознательной жизни, французский язык стал ее основным языком, но в минуту тяжелого испытания, духовного и нервного потрясения она обратилась к тому единственному, что связывало ее с Родиной — родному, русскому языку.
— Освободите заложников! Это я убила майора Крюге! — громко раздавалась над притихшем, поставленным на колени Брюсселем, русская речь, — Сообразив, что ее не понимают, что говорит на непонятном для бельгийцев и немцев языке, Марина потребовала по-немецки, затем повторила по-французски, — Освободите заложников! Это я убила офицера на площади Порт де Намюр! Ведите меня в гестапо! Ведите
На руках Марины щелкнули наручники, кто-то больно толкнул в спину прикладом автомата и под конвоем ее повели по улицам Брюсселя в гестапо.
— Господа, — раздался в толпе стоящих на тротуаре брюссельцев басовитый голос высокого, длиннолицего бельгийца в поношенной шляпе, — за наше счастье с фашистами воюет русская женщина. На колени перед ней, бельгийцы, на колени.
И он первым опустился на колени, сняв со склоненной головы поношенную шляпу.
Занятия русским языком у королевы Елизаветы в этот день явно не ладились. Она отвлекалась, тоскливо посматривала на часы, отсчитывавшие минуты брюссельской драмы, и, в конец измотав себя ожиданием развязки, попросила Деклера отложить занятия, но от себя его не отпустила — одиночество было невыносимым. Они сидели друг против друга, раздавленные томительным ожиданием известий и молчали.
Дверь в кабинет открылась так стремительно и неожиданно, что Елизавета и Деклер вздрогнули и в одно мгновение обратили взоры на секретаря, без разрешения вошедшую к ним. По тому, как она появилась, они поняли, что пришла она с известием, потрясшим ее до глубины души.
— Ваше величество… — задыхалась она. — Ваше величество…
— Успокойтесь, — попросила ее Елизавета, — Успокойтесь.
— Сейчас, сейчас, ваше величество, — пообещала та, прижимая ладонь к груди, будто удерживая рвавшееся наружу сердце и, наконец, единым порывом выдохнула:
— Заложники освобождены!
— Освобождены? — в один голос спросили Елизавета и Деклер.
— Да, освобождены.
У Елизаветы отлегло от сердца. Контрастность между тем, что она готовилась услышать — казнь заложников — и тем, что услыхала — освобождение несчастных была так велика, что ей потребовалось какое-то время, чтобы осмыслить происшедшее.
«Что же случилось? — размышлял Деклер, — Ультиматум Фолькенхаузену и Нагелю или явка Марины освободили заложников?» Ему так хотелось верить в первое, в силу ультиматума.
— Я говорил вам, ваше величество, что заложники будут освобождены, — напомнил он Елизавете.
— Господи, — молвила королева. — Благодарю тебя, что услышал мои молитвы. Я верила, что ты остановишь казнь моих подданных.
— К немцам явилась женщина, которая убила офицера комендатуры, — выбрав момент, доложила секретарь.
— Не может быть! — вырвалось у Деклера, — Не может быть! — повторил он протестующе.
— Эта женщина вышла на улицу, по которой немцы вели заложников, — докладывала секретарь, — Выждала, когда офицер конвоя оказался с нею рядом, ножом заколола его и потребовала освободить заложников. Немцы схватили ее, а она на всю улицу кричала, что убила и майора Крюге на площади Порт де Намюр.
— Боже мой, Боже мой, — прошептала Елизавета, трудно представляя картину, разыгравшуюся на улице Брюсселя.
Она допускала, что ее Жанна д'Арк вынуждена будет явиться к немцам, пожертвовать своей жизнью ради спасения обреченных, но ей и в голову не приходило, чтобы бесстрашная бельгийка убила еще одного офицера. Известие об этом оказалось для Елизаветы таким неожиданным и поразительным, что она умолкла в растерянности.
— Убила еще одного офицера? — не то спрашивала она Деклера и секретаря, не то размышляла вслух. — Невероятно… Зачем?
Деклер почтительно склонил голову, ответил:
—
— Вы так думаете?
— Да, — подтвердил уверенно Деклер.
— Бельгийская Жанна д'Арк иначе поступить не могла, — взвесив случившееся, после некоторой паузы горделиво произнесла Елизавета.
«Ультиматум генералу Фолькенхаузену и барону Нагелю ожидаемого результата не дал и у Марины иного выхода не осталось», — думал горестно Деклер и на память ему пришли слова, сказанные ею на последней встрече: «Их казнят. Останутся осиротевшие семьи, которые всю жизнь будут проклинать женщину, нашедшую в себе мужество убить фашиста, но не посмевшую признаться в этом… Нет, русские не могут поступиться своей совестью». «Да, она не поступилась совестью», — подумал Деклер. Чувствовал он себя опустошенным, подавленным, и поэтому восторг королевы разделить не смог, а Елизавета продолжала:
— Так кто же эта бельгийская героиня? — спросила она секретаря, — Вы уже выяснили?
— Да, ваше величество. Она русская беженка. Елизавета обратила на нее недоуменный взгляд.
— Русская? — прозвучал с сомнением ее голос. — Вы в этом уверены?
— Так сообщили из военной комендатуры. Когда эта женщина убила офицера конвоя, то сначала на русском, а затем на французском и немецком языках потребовала освобождать заложников, она русская, Ваше Величество…
Елизавета приложила пальцы к вискам, будто сдерживая стремительный бег мыслей, опустилась в кресло. Созданный ею в своем воображении образ национальной героини Бельгии неожиданно рухнул. Сам подвиг, женщина, его свершившая, оставались для истории Бельгии, но национальная героиня не получалась. Героиня была русской. Это ошеломило Елизавету, невольно повергло в глубокие размышления. «Прежде всего, ради чего эта русская женщина шла на смерть? — задавалась она вопросом, — За независимость Бельгии?» Она покачала отрицательно головой, отвергая такую вероятность. Сколько она знала, ее покойный муж, король Альберт и сын Леопольд никогда не благоволили к русским эмигрантам, которых обычно называли беженцами. Бельгия дала им приют, обеспечила работой, как правило, низко оплачиваемой, терпела их антисоветские «союзы», «организации», в чем-то поддерживала, когда это было выгодно, но той заботы, того внимания, которые в сердцах подданных зажигают стремление идти на подвиг во имя короля и короны русским эмигрантам не дала.
Туго сплетенный узел проблем русской эмиграции в Бельгии она глубоко не знала, но даже то, что до нее доходило, в чем считала себя осведомленной, было не в их пользу. Долгие года многим русским Бельгия не давала своего подданства, и они жили без гражданства, в правовом отношении не защищенные, политически бесправные. Ей были известны парадоксы, когда Германия не давала им своего подданства и изгоняла через границу в Бельгию. А через какое-то время, также поступала с ними Бельгия, выпроваживая в Германию. Так и ходили эти несчастные из государства в государство, доведенные до отчаяния. Многие из них кончали с собой.
Елизавета подняла взгляд на секретаря, спросила:
— Фамилия этой русской?
— Марутаева, до замужества Шафрова, Марина Александровна, тридцати трех лет. Дочь капитана второго ранга бывшего русского военно-морского флота. Мать двух малолетних детей, — четко звучали слова секретаря в тишине кабинета.
— Мать двух малолетних детей, — раздумчиво проговорила Елизавета, — и смогла пойти на такое?
Чувства восторженности подвигом Марины переполняли ее и она искала, но не находила в своем богатом лексиконе нужные слова, чтобы выразить их. — Я не нахожу слов, — виновато призналась она, — чтобы выразить восхищение и преклонение перед этой изумительной русской женщиной.