Обещай помнить
Шрифт:
— Нет, подожди, пожалуйста. Пожалуйста! — Его просьба прозвучала достаточно отчаянно, чтобы заставить меня остановиться, и я обернулась, чтобы посмотреть на него. Его измученное выражение лица только усилило моё замешательство.
Мой разум переполнен мыслями, я пытаюсь понять и истолковать каждое его движение. Я хожу взад и вперёд, вспоминая конференц-зал в «Браге», выдвигая все более безумные гипотезы. Например, я думаю, что его реакция на меня в компании была не презрением, как я сначала предполагала, а просто удивлением.
— Прости меня. — Он произносит единственные два слова,
— Что? — Мой голос дрожит от смеси неверия, замешательства и нарастающего гнева. — Что? — повторяю я более настойчиво.
— Я знаю, что ничего не исправить…
— Исправить? — Перебиваю я его, и после этих слов у меня вырывается невесёлый смешок. — Исправить?
— Я не знал, что ты…
— Неправда! — Снова перебиваю я. — Она тебе сказала! Я знаю, что она тебе сказала!
— Да, она сказала мне, но я был молод и глуп…
— Это твоё оправдание? Ты был молод и глуп? — Я отвожу взгляд, чувствуя, как горят глаза. Я ненавижу это ощущение, осознавая, что не смогу сдержать слёз. Эмоции борются во мне, и я знаю, что плотина, возведённая за долгое время, вот-вот рухнет. Я не знаю, что останется, когда всё, что я подавляла годами, просто вырвется на свободу.
— Поэтому ты бросил меня? Потому что ты был молод и глуп, и ты просто бросил меня?
— Я не бросал тебя, я… — Он делает паузу, и каждое слово, слетающее с его губ, кажется, ещё больше дезориентирует его, как будто у него действительно есть иллюзия, что объяснение, которое он мне даст, приблизит меня к лучшему пониманию его, но он не может найти то объяснение, которое всё прояснит. — Я не знал, — повторяет он, — я думал, она…
— Сделала аборт? Скажи мне, ты на это рассчитывал! — Кричу я.
— Я не знал... — отвечает Андерсон, и его глаза наполняются слезами. Он не пытается их скрыть, и, кажется, не беспокоится о том, чтобы сдержать их. Его хриплый голос начинает дрожать, но это не помогает ему убедить меня. Напротив, только усиливает мой гнев.
— Должно ли это что-то изменить, Андерсон? Должно ли это стереть моё ужасное детство?
Андерсон закрывает глаза, соглашаясь с моими словами, но я только начинаю.
— Должна ли я забыть те годы, когда я не могла ходить в школу, потому что работала, чтобы есть, а ты спокойно лежал в постели?
Мои последние слова вырываются у меня сквозь зубы, и я с трудом сдерживаю поток эмоций, которые переполняют меня. Но не могу. Когда я снова начинаю говорить, мой голос звучит громко, почти криком, с заметными паузами.
— Стоит ли забыть все те случаи, когда мне приходилось раздвигать ноги ради денег, потому что это была единственная возможность, которая у меня была?
Его глаза открываются, он огорчён, но не удивлён.
— А знаешь что? Это прекрасное место, которое тебе так понравилось, — я развела руками, осматривая квартиру. — За всё это, за каждый предмет внутри, были заплачены долгие ночи в постели таких мужчин, как ты. Разве твоё
— Да пошёл ты! — Я повернулся к нему. — Забери своё чувство вины и засунь его себе в задницу! Мне оно не нужно. — Теперь я кричу, и я благодарна Богу за звукоизоляцию в квартире, иначе весь дом узнал бы, что здесь происходит. — Ты мне не нужен! Я никогда в этом не нуждалась! — Говорю я, указывая на него пальцем. — Я уже давно научилась справляться сама, и у меня это хорошо получается. Мне не нужна твоя поддержка.
Когда я перечисляю свои предложения, я поднимаю палец, чтобы проиллюстрировать их.
— Мне не нужно, чтобы ты учил меня ездить на велосипеде или читать. Мне не нужно, чтобы ты рассказывал мне сказки перед сном или советовал, кем я стану, когда вырасту. Мне не нужно, чтобы ты участвовал в моей жизни, ты мне не нужен и никогда не будешь нужен, Андерсон! Никогда!
Когда я заканчиваю, я тяжело дышу, моё лицо покрыто следами слёз, а сердце бьётся в бешеном ритме.
— Тебе действительно лучше уйти, — говорю я, не давая ему возможности ответить. Я просто разворачиваюсь и открываю дверь.
Андерсон некоторое время молча смотрит на меня, но даже абсолютное поражение в его глазах не приносит мне удовлетворения. Вся правда, которую я ему рассказала, тоже не принесла мне радости. Не думаю, что когда-либо что-то в нём сможет доставить мне удовлетворение.
Он входит в дверь и поворачивается ко мне, переступая порог, затем открывает рот, но я не жду, чтобы узнать, что ещё он может сказать. Я просто молча захлопываю дверь.
Прижавшись лбом к деревянной поверхности, я позволяю слезам свободно катиться по моему лицу. Рыдания сотрясают мои плечи, дыхание перехватывает, и я начинаю икать. Не могу вспомнить, когда в последний раз испытывала такое отчаяние. Я оплакиваю ту маленькую девочку, которой была, и каждый день ждала, когда этот день настанет.
Я оплакиваю напуганную девочку с мозолистыми руками от установки множества палаток. Она постоянно задавалась вопросом: где её отец? Почему его нет рядом, чтобы защитить её?
Я плачу о молодой девушке, которую Кристина встретила в торговом центре, которая нервничала во время своего первого выхода, потеряв надежду на своё спасение, и которая знала, что только она сама может справиться с этой задачей.
Я плачу за все эти годы, пока не иссякнут все слёзы, пока не пересохнет в горле от рыданий, а мышцы не напрягутся от переполняющих меня эмоций. Но я твёрдо стою на ногах ради той женщины, которой я стала. Ради неё я вытираю лицо и делаю глубокие вдохи, пока моё сердце не приходит в норму.