Объект 21
Шрифт:
– А вы, я вижу, отчаянный народ, - сказал начальник радиомаяка, вынимая по этому случаю трубку изо рта.
Показав мундштуком на Двух Кошек, он добавил, покачивая головой:
– Мы никогда не плаваем через Чортовы ворота в отлив. Вы, можно сказать, побили рекорд. И, главное, назад - тем же ходом... Мы вам и кричали и махали...
Он с таким уважением поглядывал на нас, в его представлении - отчаянных смельчаков, что у меня не хватило духу сказать всю правду. Ведь, честно говоря, мы очутились в открытом море против нашей воли. Обратный
IV
Зайдя за своими товарищами, чтобы позвать их обедать, я застал Смирнова за осмотром ружья (он собирался поохотиться, если погода позволит), а Голубенцова за письменным столом. С весьма сосредоточенным видом "юноша" заносил что-то в толстую тетрадь.
"Ну, так и есть, - подумал я, - поэму сочиняет. Вот чем, оказывается, вызывалось его странно-восторженное состояние там, в Чортовых воротах!"
За обедом Голубенцов был разговорчив вопреки своему обыкновению. Он рассказывал про приливы и отливы.
– На земном шаре, - сообщил он между прочим, - есть места, где приливная волна достигает 21 метра - это высота пятиэтажного дома. Правда, такие районы представляют исключение. Средняя величина приливной волны около двух метров. Но у нас есть места, на Кольском полуострове например, где высота прилива доходит до 8 метров, а в Охотском море, в некоторых бухтах - и до двенадцати. В устьях рек и узких бухтах прилив бывает особенно силен. Вот почему здесь, в бухте Капризной, разница в уровнях воды во время прилива и отлива так велика. Она, наверное, не меньше десяти метров.
Начальник метеостанции подтвердил это заключение. Он добавил при этом, что высота прилива меняется в течение года.
– Интересно бы иметь точные данные, - сказал Голубенцов.
– Очень важно также знать глубину и площадь зеркала бухты и скорость течения воды в Чертовых воротах - в прилив и в отлив. Я пробовал прикинуть эту скорость примерно, конечно. И кое-что подсчитать, но, знаете, когда секунды считаешь наугад, а расстояние измеряешь на-глаз, точных результатов не получишь.
Мне стало неловко. Человек, которого я подозревал в малодушии, оказывается, в то время, как мы со Смирновым все силы и помыслы направляли на то, чтобы спасти лодку, то есть, в конечном счете, заботились о собственном спасении, вел научные наблюдения. Кто же в конце концов из нас троих проявил больше мужества?
Когда я поделился этими своими соображениями с товарищами, Голубенцов с удивлением посмотрел на меня. Мысли о мужестве и трусости ему, по-видимому, просто не приходили в голову, и сейчас он не сразу понял, о чем идет речь. Геннадий Степанович тоже, по всем данным, не склонен был придавать чересчур большое значение нашему приключению с лодкой. Кажется, его угнетала главным образом мысль о том, что он не справился с силой течения в бухте, хотя вычисления, произведенные Голубенцовым, полностью
Выходило, что я один придавал собственному "героизму" слишком большую цену!
– Важно было бы, - сказал Голубенцов, - почаще измерять высоту прилива.
Он просил работников метеостанции сообщать результаты своих наблюдений над изменением уровня воды в бухте по адресу, который он им дал.
Погода тем временем все ухудшалась. И когда она стала совсем плохой, метеоролог объявил нам, чтобы мы готовились к отлету. Циклон, захвативший своим крылом бухту Капризную, проходил мимо.
Еще дули сильные порывы ветра, когда мы шагали к аэродрому, где, закрепленный тросами и мокрый от дождя, стоял наш самолет. Развернув тяжелую машину против ветра, пилот не без труда оторвал ее от разбухшего поля. Провожаемые приветственными взмахами рук зимовщиков Капризной, мы взлетели в воздух. В пути действительно была великолепная солнечная погода.
Через несколько часов я расстался со своими спутниками. Наши дальнейшие маршруты расходились.
V
С тех пор я раза два или три встречался с Геннадием Степановичем - большей частью случайно.
Однажды мой приятель Петр Иванович Коломейцев, страстный охотник, зазвал меня на соревнование в стрельбе по тарелочкам, в котором он участвовал.
Под открытым небом, на большой поляне в березовой роще, стояла машина, отдаленно напоминающая радиолу, заряжаемую сразу двумя дюжинами пластинок, и выбрасывала в воздух плоские, действительно похожие на тарелки мишени. Стрелок, стоявший на линии огня, должен был поразить мишень, прежде чем она упадет на землю. .
Особое восхищение у зрителей вызвал какой-то охотник, который стрелял из двустволки по двум мишеням, выбрасываемым одновременно и разлетавшимся в разные стороны. Беря ружье навскидку, он поражал тарелки влет, разнося их зарядами дроби на кусочки.
Он повторил этот номер несколько раз, а подконец выстрелил по четырем мишеням, выпущенным пара за парой, ухитрившись перезарядить ружье, пока тарелки мелькали еще в воздухе. Дождь осколков посыпался на землю под бурные аплодисменты зрителей.
Охотник обернулся, и я узнал в нем Геннадия Степановича.
– Привет!
– закричал он издали. И, подойдя, потряс мне руку.
– Ну, что поделываете? А Голубенцова помните? Заболел Арктикой. Все по побережью разъезжает. Он там такие чудеса придумал...
Но в это время Геннадия Степановича позвали в судейскую коллегию, и я так и не узнал, что придумал Голубенцов.
Петр Иванович потащил меня на выставку собак, которую я, по его мнению, должен был обязательно осмотреть. Смирнова я в этот день больше не видел.
В другой раз я в составе одной комиссии участвовал в приемке новой электростанции. На моей обязанности лежала проверка правильности и разумности расходования финансовых средств. Новостройка была не нашего ведомства, и в составе комиссии оказались люди, большей частью мне незнакомые.