Обагрённые
Шрифт:
— Была! Точно! — кивнула Рубина, хватая Вира за руки и жадно вглядываясь в его лицо. — Да и ты, знаю, в особом отделе на селе работал. А теперь…
Рубина окинула взглядом кабинет, произнесла с лёгким пафосом:
— Комитет революционной охраны… Важная персона!
— Э! Да, брось ты! — отмахнулся Вир. — Какая важная персона? Нас тут пару десятков таких, как я. Работаем день и ночь ассенизаторами общества. Вычищаем старое дерьмо, накопившееся на планете за последние пятьдесят лет. Видишь все эти папки? Дела бывших сановников и вельмож. Выявляем кто и сколько наворовал в своё время и к ногтю, с полной конфискацией! Ну, а тех кто добровольно всё отдаёт и готов сотрудничать с народной властью ставим на рабочее довольствие. А не хочешь, лопату в руки и вон к тебе, на стройку, возрождать разваленное
— Отрабатывать, значит, старые грехи, — понимающе кивнула Рубина. — Да, видела я там таких. Жалкое зрелище! — брезгливо поморщилась она.
— Да, в политотделе при машино-тракторной станции было лучше, — печально вздохнул Вир.
С победой революции и приходом народной власти, сама жизнь подсказывала искать новые формы работы на селе. Так и пришли к идее создания особых отделов — политических отделов при машино-тракторных станциях, где сильны были рабочие коллективы. На эти кадры возлагалась огромная ответственность. Но из каких людских резервов формировать эти кадры? Формировали их, конечно же, из людей, которые уже прошли школу классовой борьбы в период революции и первых этапов социалистического строительства — самых сложных и даже опасных.
— Вот ведь какое дело, получается, — продолжал рассказывать Вир, усадив Рубину на свободный стул у окна. — Работа в политотделе, она ведь позволяет взглянуть в самую суть нового времени, увидеть собственными глазами, как меняется душа человеческая — тяжело, со скрипом и натугой, но меняется. И ты вроде акушера при родах: помогаешь народиться на свет новому человеческому существу, открыть ему глаза на мир, чтобы взглянул он на него по-новому. Ты согласна со мной?
Вир посмотрел на свою давнюю подругу. Та кивнула в ответ, жадно слушая его.
— Вот! — обрадовался Вир и продолжал. — Знавал я одного мужика. Типичный представитель крестьянства здешнего. Впервые мы с ним познакомились ещё в окопах, когда штурмовали столицу. Рыжий, молчаливый. Он всегда стрелял во врага сцепив зубы, а когда наступала передышка в бое, удалялся к опушке леса, ходил там, что-то бормоча себе под нос. Однажды я спросил его: «Чего ты тут колдуешь, дядя Косаки?». А он мне отвечает: «Да вот, трава налилась багрянцем уж. А я как траву вижу, так пахать охота. Душа не на месте, болит». И тут я понял, что дядя этот, Косаки бился с олигархами и их халуями за право свободно пахать на своей земле. Понимаешь, какое дело?
— И что потом? — с интересом спросила Рубина.
— Потом я видел его уже при народной власти. Он врезался в землю, как полновластный хозяин, дневал и ночевал на пахоте, и однажды, задыхаясь, сказал мне: «Подохну скоро». Но при этом радовался радостью мелкого собственника. А затем стала подниматься первая волна нового, коллективного хозяйствования на земле. Но Косаки так и оставался единоличником. Он позже всех пришёл в земледельческую коммуну. Я его отвёл в сторону и спросил с глазу на глаз, как ему живётся в коммуне и как обстоит дело с душой? «Обезродили вы всё», — вздохнул он и покачал головой. «Что так?» — удивился я. Он показал мне на трактор, который когда-то принадлежал ему: «Тот же трактор, а радости к нему нет».
Вир грустно усмехнулся, вспоминая это.
— Вот эта привязанность к старому, своему, единоличному больше всего мешает организации труда в сельхозкоммунах и не способствует налаживанию новой социалистической дисциплины.
— И чем всё закончилось? — поинтересовалась Рубина, очень внимательно слушавшая Вира. — Я имею в виду с этим Косаки?
— Чем закончилось? Потом мы взяли его на открытие нового тракторного завода в Шан-Хи. Ехал он с нами две тысячи миль и на всё вокруг смотрел крестьянскими глазами. Когда стали подъезжать к горам, люди стали восхищаться красотой природы, а Косаки заявил: «Бесполезные горы!». Спрашиваем его: «Почему?». А он нам: «Да ни пахать, ни сеять нельзя». И вот мы на заводе. А завод, скажу тебе, прекрасен, залит солнцем. Чистые новенькие корпуса, озеленённые площадки для отдыха. В сборочном цехе в это время стал сходить с конвейера гусеничный трактор. Уж очень он впечатлил тогда Косаки. А этой осенью, представляешь, я снова видел его в сельхозкоммуне. Работает он там теперь бригадиром трактористов. Поинтересовался я у него: «Ну, а
— Да, это верно, — задумчиво протянула Рубина.
— В сельхозкоммуну тебе надо, — сказал Вир, заботливо глядя на неё. — Исхудала вся на северах своих. Одни глаза и остались только. Знаешь, какие в коммуне праздники бывают? На день урожая, когда коммунары накрывают богатые столы, обязательно должны приходить политотдельцы. Если ты не приезжал, это было для коммунаров большой обидой. С душой к нам относились всегда. Сажали на самое лучшее место, подвигали тебе самые лучшие закуски. Обязательно старались с тобой чокнуться. Ставили для этого специально красное вино на стол. Всё это вроде бы мелочь, но говорило о том, что у тебя с ними установились хорошие отношения, тесный контакт с народом. А потом выскочит какая-нибудь молодая дородная коммунарка и заведёт звонким голосом озорную песню, а глазами так и сверкает. Остальные подхватывают хором эту её напевку… В общем, идёт весёлое гулянье до самого вечера.
Вир почесал затылок.
— Если бы мне ещё представилась возможность пережить всё это снова, участвовать в тех грандиозных делах, в каких я участвовал, я бы с удовольствием всё это повторил, несмотря на все трудности и опасности, даже смертельные. Это была одна из интереснейших страниц в моей биографии.
— Разве? — Рубина, на губах которой блуждала мечтательная улыбка, удивлённо приподняла длинную бровь. — А как же «Серые Ангелы»?
— «Серые Ангелы»? — задумчиво и слегка печально улыбнулся Вир. — Да, знатное время было. Теперь разбрелись все кто куда. Дел-то на планете невпроворот! Мун вон снова лечит людей. Знатный врач, между прочим.
— Я знаю, — кивнула Рубина, не отрывая пристального взора от товарища.
— Чад сейчас мог бы снова учить детей, — с горечью в голосе продолжал тот. — Жаль его. Столько грандиозных свершений вокруг происходит и всё без него… И всех остальных жаль, жаль, что не дожили они до сегодняшнего дня.
— Жаль, — кивнула Рубина, опуская ресницы, и встрепенулась снова. — А сейчас? Разве у тебя не интересное дело теперь?
— Как там Нат поживает? — вместо ответа спросил Вир и понуро опустил голову. — Чада жалко… и Юла тоже. Каких ребят потеряли!
— Нат? — Рубина посмотрела на Вира с лёгким вызовом. — У него всё хорошо. Замуж всё меня зовёт.
— А ты?
— Я?.. Я пока думаю. Не могу выбрать между вами двумя.
Девушка бросила на Вира острый долгий взгляд.
— Хотя, у тебя же теперь есть твоя Шаори.
— Не говори глупости! — отмахнулся Вир. — Ты же знаешь, что это совсем другое. Это карма моя, если хочешь. Помогаю несчастной женщине, как могу.
— Ты уверен? — с сомнением спросила Рубина.
— Да! Времена ныне не такие, чтобы о себе думать. А представляешь, что у нас ещё впереди? Вот поднимем в стратосферу тысячи спутников и создадим на планете грандиозную информационную сеть, чтобы в каждом, самом отдалённом уголке её любой человек мог увидеть лучшие фильмы, лучшие произведения искусства, прочитать книги, какие пожелает, воочию увидеть своих друзей и родственников, общаться с ними на расстоянии. Это потянет за собой развитие самых высокотехнологичных отраслей. Мы создадим свою космическую индустрию, которая даст толчок к созданию новых видов транспорта. Вообрази себе проект общепланетарной транспортной системы — единую кольцевую дорогу, которая огромным обручем охватит Гивею по экватору? В неё вольются все остальные дороги, и даже та дорога, которую вы строите сейчас на севере. Она лишь предвестник, начало грандиозной будущей стройки. И на этом развитее наше нисколько не остановиться. Автоматические трактора и комбайны выйдут в скором будущем на поля, заработают по всей планете автоматизированные заводы, наполняя закрома всем необходимым для жизни, чтобы люди могли свободно развиваться и творить. В небо взовьются юркие летательные аппараты, не знающие пут гравитации, и управляемые умными программами понесут людей и грузы в самые разные уголки этого мира. А там, впереди у нас — космос! Представляешь? Мы зашагаем от планеты к планете, всюду создавая прекрасные, устроенные для жизни миры. И всюду будет разливаться радость, счастье и добро человеческое!