Оазис
Шрифт:
– Что в этом смешного?
– Все!
– Ладно, бог с вами, – смиренно сказал я. – Скажите хотя бы, где вы познакомились с ним?
– Где?.. – опять прожег меня взглядом. – Пожалуй, скажу. – Подскочил к окну, рванул заклеенные на зиму рамы. – Там!
В холодном небе парили две маковки церквушки.
«Уж не выжил ли старик из ума?» – подумал я.
Итак, наконец, Андрей Соловей объявился – вполне реально, достоверно, физически. Ранним утром,
И где?
Именно там, где указал Челобитый, – на маковке городской церкви. С кистью в одной руке, ведерком краски в другой, привязанный пеньковой веревкой за основание креста.
Боязливо поглядел вниз, покачал головой. Там, внизу, росла зеленая травка и сидел пацан, задрав голову вверх.
Оглянулся на соседний купол, поменьше, – на его маковке тоже сидел человек и тоже не слишком смело смотрел вниз.
– Антонович, – сказал Соловей, – ты знаешь, где рай находится? Не знаешь? Во-он на том облачке. Там и встретимся, если загремим.
– Не знаю, как в рай, а с работы загремлю, если начальство увидит, – весело отозвался Антон Антонович.
Город спал, и в утренней тишине голоса их звучали замечательно ясно.
Еще один человек ходил внизу – старый, худой, в исподней рубахе и латаных штанах – то был хозяин церкви и прихода отец Иван. Он беспокойно глядел на восток, где на горизонте копились тучки.
– Как вы думаете, хлопцы? – спросил. – Будет дождик или нет?
– Нет, не будет, – уверенно ответил Соловей. – А если будет, то маленький. – Помолчал и добавил: – А может, и ладный соберется…
Антон Антонович тотчас радостно засмеялся.
– Ноги что-то ломит, – пояснил отец Иван. – И мозоли рвут… Красиво оттуда глядеть? – спросил с завистью.
– Ничего. Только на земле лучше.
– А я уже и на колокольню не поднимусь.
Отец Иван прослужил богу и людям в этой церкви всю жизнь, а недавно почувствовал, что она, эта жизнь, кончается. И захотелось ему сделать перед смертью что-то такое – простое, но чтоб люди вспоминали добрым словом. Однако, что может старый человек в этом мире?
Он одиноко жил в маленьком домике на церковной усадьбе, грустно глядел в окошко на облупившиеся за время войны купола, стены. Он был уважаемым человеком в городе, его отношения с людьми были проще, чем с богом.
Нет, он не хотел становиться священником. Но его судьба была решена с рождения: у отца и матери один за другим умирали дети и, когда зачался очередной, дали обет посвятить его жизнь богу, иже смилуется.
Стройным семнадцатилетним юношей со звонким голосом, девичьим лицом и безутешной печалью в сердце ехал он сюда, в город М. на приход, куда его рукоположили после окончания семинарии. Не утешала даже юная жена – Анна, нежная, верная, единственная женщина на всю жизнь.
Но,
– Аня! – тронул дремавшую подругу. – Аня!
Давно уже Анна упокоилась под православным крестом.
И однажды, вспоминая обо всем этом, он понял, что может и еще в силах сделать: оставить землю – этот ее уголок – в таком же виде, в каком была тогда, пятьдесят лет назад.
Купил мел, добыл с немалым трудом и краску – ту самую небесную лазурь, но вдруг остановился перед выбором для работы людей. Одни боялись высоты, другие начальства (церковь красить – не красоту в Доме культуры наводить), третьи по каким-то иным причинам казались неподходящими. Время между тем шло, и здоровье убывало.
Пришел однажды в дом к художнику Челобитому, поклонился в ноги.
– На тебя надежда, Антон Антонович, – сказал. – Умру скоро.
– Неверующий я человек, – ответил Челобитый.
– Неправда это, Антон Антонович. Кажется тебе, что неверующий.
– Нельзя мне, отец Иван: учитель я.
– Бог поможет, Антон Антонович. Вот увидишь. Одним разум отворит, другим глаза и уши закроет.
Когда приблизились к церкви, увидели двух незнакомцев – мужчину и мальца. Оба, задрав головы, глядели вверх. Глянул отец Иван на рыжих и синеглазых и вдруг радостно сказал:
– Вот тебе помощники, Антон Антонович!
Так Андрей Соловей очутился на куполе церкви летним днем того трудного года.
– Начнем? – сказал и осторожно обмакнул кисть в краску. – Ох, красота.
– Красота! – подтвердил Антон Антонович.
– Красота, – отозвался отец Иван.
И наступил уважаемый в тех местах и в то время праздник Иван Купала. Выпал он на воскресенье, красный день.
Девушки бросили свои венки в воду, и ни один из них не запнулся, не потонул. Парни зажгли на лугу костры.
Женщины дарили, а девственницы сулили женихам свою любовь.
В городской больнице родились три девочки и три мальчика.
И ни один человек не умер в ту легкую ночь.
Андрей Соловей и Антон Антонович закончили работу, отмывались от побелки и краски, а отец Иван стоял, глядя на купола, сливавшиеся с бирюзой неба. Какие-то слова из писания хотелось вспомнить ему. Ах, да: «Это хорошо».
Звонарь Игнатий полез на звонницу и через минуту ударил в три колокола. Люди посмотрели на церковь и обрадовались.
«Радуйся, невесто неневестная!..»
Не в вере дело, в Начале.
Зазвенели топоры и пилы после Ивана Купалы.