Оазис
Шрифт:
Возвращаться своими следами было бы далеко и трудно, и он двинулся к просвету среди деревьев, где угадывалась дорога. Но когда вышел на нее, понял, что не слишком ясно представляет, куда идти дальше, в какой стороне город и Тишок. Озадаченно прошел пятьсот метров в одну сторону, километр в обратную. Увидел третью дорогу, поразмышлял и бросился по ней бегом.
Оказался на опушке леса с незнакомой стороны.
Было уже совсем темно, когда он услышал скрип полозьев
– Эй! – закричал. – Подожди!
Возница оглянулся и вдруг вскочил на колени, бешено ударил лошадь кнутом.
– Подожди, сукин ты сын, не бойся!..
Но как не испугаешься, если бежит к тебе под луной мужик с топором?
– Мальца с саночками не видел?
Однако тот уже скрылся из виду, только слышно было, как орал и бил лошадь.
Всякие ходили слухи о прятавшихся в лесах дезертирах.
Но куда бежать дальше?
Решил, что крестьяне в такое время редко ездят в город, скорее всего возвращался из города.
На этот раз не ошибся. Скоро узнал дорогу и кинулся по ней бегом. Добежал до опушки, увидел безжизненные снега до самого города, повернул обратно.
…Тишка он нашел на том же, где оставил, месте. Позже Тишок объяснил, что пытался пойти по следам в лес, – тут, видимо, и разминулись, – но застрял в сугробах, вернулся.
Нес на руках, вез на санках, заставлял бежать рядом.
Домой вернулись и без топора и без елки.
Пили чай с двойным сахаром, и Андрей изображал волка, медведя, а Тишок смеялся. Вроде обошлось. Правда, на следующий день у мальчонки появился жар, но был весел и с удовольствием повторял, что нисколько не боялся, а заплакал только раз – когда упал в сугроб. Мог бы и сам найти дорогу домой – запомнил направление ветра, но решил подождать.
А елку Андрей все же принес: через несколько дней увидел возле школы большую, выброшенную и отрубил верхушку.
…Было это через неделю, а может, две после Нового года. Стучит вечером в дверь, говорит: «Савельевна, малец у меня болеет». – «Чем болеет?» Я на него гляжу, он на меня. Накинула платок, пошла с ним. Как глянула на мальца, так обмерла. Кончается, а не болеет!.. Дышал, как… Век не забуду. «Доктор был?» – спрашиваю. Опять молчит. «Доктор был?» – кричу. «А? Доктор? Был». Потерялся мужик.
Бабы теряются, что про мужика говорить. «Где лекарства?» – «Лекарства?» Оно и правда, какие тогда лекарства?
А я что могу сделать?
Побежала домой, принесла пузырек спирта, две простыни, одеяло. Переложили в сухое, стала его растирать. Терла, пока руки не отнялись. «Три! – кричу, а он сидит. А
Ну а Соловей… Тоже досталось. До того дожил, что лед с колодцев обивал, а потом по дворам за рублем ходил. Ясно, пока малец хворал, деньги кончились, а кормиться надо… Ох, я раз отбрила его. Ох и дала! Что ты, мужик молодой, здоровый, позоришься, груши околачиваешь, иди на завод, жеребец стаенный, бугай колхозный, козел рыжий…
Савельевна засмеялась.
– Ругаться я умела, – пояснила. – Лучше всех в городе ругалась. Даже Самовариха со мной не связывалась.
К весне дела у Андрея Соловья стали налаживаться. Во-первых, Тишок встал на ноги, начал вылезать на солнышко, хотя и задыхался еще, – но ведь не держать парня в погребе? Во-вторых, Андрей начал получать зарплату – устроился-таки грузчиком на кирпичный завод. Даже опять начал заглядывать раз в неделю к Либанову. Много, правда, не пил – рюмку-другую – прощался.
А главное – лето приближалось. Очень много надежд было на него.
Между прочим, опять за свои дурацкие шуточки принялся. Идет, например, люд в базарный день посередине улицы, Андрей пристроится сзади да как гаркнет: «Э-эп!..» Будто на бешеном коне мчится. Все врассыпную, а он хохочет.
Или пристанет к добрым людям: «Где дорога на Киев?» Те стоят, головы мучают, в самом деле, где? Ведь есть же. Один – размышляет – надо по старомогилёвскому большаку подаваться, другие – на Ходосы, а потом… Толпа соберется, спорят, Соловей стоит, радуется.
Начались паводки – совсем сдетинился: кораблики пускал с пацанами.
– Не староват ты для корабликов? – спрашивали.
А он ничего, ухмыляется.
Хотя, возможно, он паренька своего забавлял: всегда стоял рядом, бледный, как картофельный росток, солнце той весной не приставало к его лицу, только веснушки вспыхнули.
Конец ознакомительного фрагмента.