О суббота!
Шрифт:
«Изумительный край! Юрт, — допускал он, — нет, но люди те же! Приятные люди, особой красоты лица, особой легкости фигуры!»
Он ясно вспомнил четырех старух в черных платьях и мягоньких сапожках. Они сидели возле теплой стены большой юрты и белые платки обвязывали их лбы, и так красиво свисал от виска вдоль щеки длинный угол. Все четыре были сухощавы и сидели на корточках бесподобно гибко, как девочки. Они смотрели мимо эвакуированных, только что прибывших, и разговаривали между собой. Эвакуированные ждали кого-то, и ожидание затянулось. Старухи не понимали языка и ничего не
— Киргиз на казаха похож?
— Киргиз?
— Ну, ты своего сразу узнаешь? Не перепутаешь с киргизом или, к примеру, с монголом?
— Я? — Симбек захохотал, даже запрокинул на спину круглую голову. — Как я спутаю?
Киргиз — какой? А монгол — какой? А казах какой!..
Что-то все-таки помнил Саул Исаакович, что-то касающееся войны и военной славы казахов, что полезно было бы знать скуластенькому, но что именно — вспомнить не мог и злился на себя. А надо было бы показать, считал он, что старый человек, живущий далеко от Казахстана, знает о казахском народе нечто такое, о чем молодой человек и понятия, может быть, не имеет.
— Уверяю тебя, — сказал Саул Исаакович, так ничего и не вспомнив, кроме юрты и старух, — сейчас будет кошмарный дождь. Мне кажется, нам пора идти.
И Саул Исаакович сделал шаг и поднялся на высокий порог арочного проема. Симбек немедленно и беспрекословно послушался, трогательно поплелся за ним, подгребая тапочками. Вдруг остановился.
— Что там?
На внешнем рейде недалеко от маяка качался перископ.
— Подводная лодка, ничего особенного, — голосом недовольной няньки заворчал Саул Исаакович. — Идем, уже капает.
Но лодка всплывала. Парень просто застыл.
— Ох, промокнем.
Лодка всплывала медленно. С еле заметной постепенностью плешь вокруг перископа вырастала в длинную покатую спину. «28». На весь порт ослепительно сверкнул ее белоснежный номер.
«Зачем она всплывала, чтобы сразу же с той же медленностью опять погрузиться в только ей доступную пучину?» — озадачился Саул Исаакович.
«Ах, Боже мой, Боже мой! О панфиловцах! О двадцати восьми героях-панфиловцах я доложен был сказать! Что за память! Что за несчастная голова! Там было много казахов, погибших за Москву!» — стучал себя по лбу Саул Исаакович, когда дома стащил насквозь промокший пиджак и включил радио: «Мой дух не изнемог в огне противоречий…» Читали стихи Брюсова.
ДОЛГОЖДАННЫЙ
День Гришиного приезда объявил себя сам. У Мони не было никаких новых сведений или уточнений. Но месяц ожидания убывал, и вот пришел день, пришло утро дня, и Моня без колебаний обозначил — сегодня.
Он налил в тонкие промытые стаканы воды из крана, расставил их по комнате — на столе, на телевизоре, на полке. Повесил у двери необходимые подтяжки.
— Сегодня приезжает Гриша и будет здесь, — возвестил он.
В стаканах сверкали серебряные ободки, играло радио. Клара сидела
Потускнела вода в стакане, померкли ободки. Включили телевизор и смотрели его допоздна, а когда легли, долго делали друг перед другом вид, что заснули. Не выдержала Клара:
— Как ты думаешь, твой брат придет завтра?
— Спи, откуда я знаю!..
Моня не ошибся, он не мог ошибиться. Гриша прибыл. Но первый день праздника Мария Исааковна решила оставить себе. Получив телеграмму, она заперлась дома, чтобы ни с кем не говорить и не проговориться. Сегодня Гриша принадлежал ей.
Весь месяц его письмо лежало на столе и освещало комнату голубым светом. Мария Исааковна то читала его опять, то плакала, едва взглянув на помятый конверт. Весь месяц в голову лезли совершенно детские глупости. Она представляла, например, какие расстояния и страны лежат между нею и Гришей, и города в странах, и поля, засеянные и заброшенные, и леса, светлые и непроходимые, и болота непролазные, и деревни, и виноградники, и океан. И если бы Гриша шел к ней, думала она, по всем дорогам и тропинкам, то на путь и ушли бы годы разлуки. И воображала его идущим с котомкой по лесу и через мостик, и по пыли, и под дождем.
И вот она приехала в аэропорт встречать Гришу.
Солнце стояло высоко и свободно. Кажется, они обнялись. Кажется, он спросил о здоровье. Кажется, она ответила таким же вопросом. Потом оказалось, что, кроме нее, Гришу встречают из туристского бюро. Машина «Интуриста» отвезла их в город.
БЛЮЗ «ПОД ТИХИМ ДОЖДЕМ»
— Манечка, Марусинька, красавица моя! Душа всей жизни моей! Вот, смотри, мы встретились, а? Стариками, черт возьми, но увиделись все же! Постой, постой минуту, я посмотрю на тебя!..
— В шестьдесят девять лет трудно оставаться красивой, Гришенька…
— Во-первых, тебе гораздо меньше, а? Во-вторых, мне скоро семьдесят, но я, по-моему, стал гораздо красивее, нет? Раньше у меня были рыжие волосы, а теперь их нет, и я могу считать себя брюнетом! Ну, как я, на твой взгляд?
— Такой же…
— И я говорю! Ты для меня тоже навсегда гимназисточка в зеленом платье! Я смотрю на твою седую стрижку, а вижу каштановую косу — она мне снилась иногда. Тебе к лицу было все зеленое… Хочешь посмотреть, что я тебе привез? А? Нравится? У тебя ведь не могло быть изумрудов? Твой муж покупал тебе изумруды? Скажи мне, что нет, иначе я расстроюсь!
— Ты сумасшедший, Гриша! Зачем мне драгоценности?!
— Что значит — зачем?! Будешь носить! Вся моя юность была сплошной мечтой: усыпать тебя изумрудами, а ты говоришь — зачем! Сколько дел я натворил, чтобы подарить тебе когда-нибудь изумруды!
— Разве можно такие вещи провозить через границу, Гриша?
— Чепуха!
— Ты порядочный хулиган, Гриша!
— Я привез не такую, как ты думаешь, безделушку. Уверяю тебя, такая брошь — настоящая вещь, ты должна знать. У себя, там, я мог иметь за нее два модных автомобиля, помни на всякий случай.