О суббота!

Калиновская Дина

— Обалдеть можно! — дремотно мурлыкала она, не разлепляя глаз.

— Сколько нам было — четырнадцать, ну не больше пятнадцати. Твоя мама вцепилась в меня, как кошка!.. Я ей сказал, что скоро вернусь богачом, так, знаешь, она устроила страшный скандал! Мы уже были женихом и невестой, нас обручили. Она имела полное право…

— Вас обручили в четырнадцать лет?! — как бы проснувшись, воскликнула Ася.

— Примерно, не помню точно, может, нам было по пятнадцать. Мы с Гришкой вскапывали огороды и порядочно подзаработали на дорогу. Я, само собой разумеется, отступился от своей доли, раз так получилось…

Гришка — это фигура!

— Знаю всех вас подряд, кодымские тихони!

— Что были мы рядом с ним?! А он знал, что делается в мире. Он говорил с раввином по-древнееврейски, он по-французски мог говорить с начальником станции, он дружил с целым табором цыган и песни пел, как настоящий цыган! Он перечитал всего Майна Рида, и у нас была своя лошадь. Твоя мама Гришу терпеть не могла. Гришка как-то даже опозорил ее перед всем местечком.

— О, опозорил? Это интересно.

— Она села верхом на нашего жеребенка. Все хотели на нем покататься… Доверчивая девочка! Только она залезла в седло, мерзавец Гришка хлестнул глупого жеребенка по ногам! Она проскакала по всему местечку, у нее поднялась юбка и ноги совсем голые, а была суббота, все старики сидят возле домов. Мама и сегодня не может слышать Гришкиного имени!

Они потихонечку шли наклонной улицей и незаметно дошли до конца квартала. Мороженое кончилось, надо было возвращаться.

— В общем, ты ужасно рад, что он приезжает. — Ася вытерла руки платком.

— Что значит — рад? Нам есть о чем вспомнить! — И они повернули к аптеке.

Ну вот, три мраморные ступени и алюминиевый каркас двери — аптека. Саул Исаакович подождал, пока она взбежала по ступеням, покивала ему и растворилась за прозрачной дверью.

— Лейся, лейся, чистый ручеек с битым стеклом! — знал он, скажет Ася Леночке. Это был их пароль. Это означало, что Ася благодарна за подмену.

К Аде, второй дочери, Саулу Исааковичу идти не слишком хотелось. Она работала в ателье. Из-за заказчиц Ада разыгрывала роль чужой и любезной дамы.

Ады на месте не оказалось.

Как почти во всех учреждениях города, парадный вход в филармонию не действовал. Любители музыки толклись в боковом проходе подвального этажа, а гранитная триумфальная лестница не возносила наверх никого, и дубовая дверь под самым куполом не открывалась никому.

Специально в филармонию Саул Исаакович не пошел бы, никаких дел там у него не могло быть.

А тянуло. О, какая лестница под сенью портала! Какая лестница!

Вероятно, знатоки смеялись бы, понимал он. Вероятно, осознавал он, для них этот дворец хуже оперного театра. Саула же Исааковича не интересовало ничье тонкое мнение.

Здесь не видно было зеленой таблички — указующий перст «Вход рядом», но на гранитные ступени под синий купол с золотыми знаками зодиака, под фонари-глобусы на витых столбах не ступала ничья досужая нога и без таблички. Здесь было холодновато, чисто, чуть-чуть пахло склепом. Это был покинутый храм, и хотелось узнать, что здесь бывает ночью, как. Архитектор Бернардацци из высокой ниши смотрел прямо перед собой со стариковским презрительным выражением.

Саул Исаакович приходил сюда, поднимался на несколько ступеней и погружался в удивительную тишину, волшебным образом хранимую распахнутой на шумный перекресток раковиной.

Побыть

здесь — не значило чего-то ждать. Побыть здесь значило — побыть с самим собой. Случалось, какой-нибудь прохожий, чаще всего такой же старик по распространенной в городе манере свойски заговаривать на улице останавливался с законным любопытством:

— А оперный театр вы видели?

Саул Исаакович немедленно спускался вниз, ничего не отвечал, а уходил.

Подойдя к филармонии, он первым делом огляделся, нет ли поблизости общительного бездельника. Его не было. Саул Исаакович поднялся на несколько ступеней.

— Гриша! — крикнул он. Эхо здесь было отличное:

— Гриша!.. а!.. а!.. а!.. — И Саул Исаакович сел на ступеньку, расположился отдохнуть и подумать.

— А оперный театр вы смотрели?

Внизу, опираясь на палочку, улыбался ласково, как больному, кроткий старичок.

ДВА СТАРЫХ БУЛЬДОГА

В великом волнении обдумывал старый Соломон Штейман, как с наибольшим достоинством встретить блудного брата.

В юности они все трое — и сам Моня, и Зюня, и Гриша — были на одно лицо, и никому не надо было долго объяснять, что это сыновья одного отца. Зюня до сих пор был похож на старшего брата. Шаркал также, облысел точно так же. Точно так же, как у Мони, у Зюни сначала потолстели, потом обвисли щеки, и стали братья похожи на двух старых бульдогов.

«Через месяц, если даст Бог и ничего не случится, — думал Соломон Щтейман, — здесь в этой комнате за круглым столом соберутся три старых бульдога и самому старшему надо будет сказать нечто самому младшему. Но — что? Что он, Моня, думал Моня, поняв раз и навсегда, какой из него воспитатель, собственного ребенка целиком доверил жене, и девочка выросла послушной, никуда от родителей не убегала, пока не вышла замуж? Что он, Моня, тридцать шесть лет проработал начальником снабжения крупного завода, и при нем завод не знал перебоев с материалами, а теперь на его месте сидит дама с высшим образованием, и завод имеет регулярный дефицит труб большого калибра?..»

Пришел Зюня. Моня никогда не был так подтянут, как Зюня. Тот всегда выбрит, непременно в галстуке, в превосходном пиджаке, с портфелем.

— Как поживаете?

Зюня стал выкладывать на стол из портфеля сначала букетик ландышей, затем цыпленка и, наконец, картошку, прошлогоднюю, конечно, но отличную, американку.

— Так что ты скажешь? — Моне не терпелось поговорить о Грише.

Когда Гриша удрал, Зюне было семнадцать лет, и он требовал, чтобы его командировали в Турцию на розыск и поимку младшего брата.

— Ну, Зюня, что ты скажешь по поводу новостей? — повторил старший брат.

— Скажи мне, — ответил Зюня, — в письме, которое лежит на столе, ты о чем пишешь Гуточке?

— Конечно, о новостях!

— И ты спрашиваешь у нее, как она к этим новостям относится?

— С какой стати я должен спрашивать?

— А с какой стати ты награждаешь единственную дочь дядюшкой из Америки? С какой стати ты украшаешь их анкеты — дочери, зятя, внуков — графой «родственники за границей имеются»? Кроме того, ты ведь не знаешь, чем он там занимался пятьдесят с лишним лет? Возможно, он человек с темной биографией. С какой стати?