О пользе проклятий
Шрифт:
Торопливо дёргая ногами, он выбрался из штанов, спихнул их с кровати и вдруг остановился, застигнутый врасплох её смехом, которого совершенно не ожидал и не представлял себе, что вообще могло быть смешного в настоящем моменте.
– Почему ты смеёшься?
– Ничего… – захихикала она, протягивая к нему руки. – Это у тебя трусы?
– Что в них смешного?
– Я никогда не видела, какие у вас мужские трусы. А зачем они такие длинные?
– А у вас какие?
Она сказала, какие. Интересно… Возможно, это не лишено смысла, особенно летом… Да ну их, эти трусы, на кой они
– Ух ты! Можно потрогать?
– Что за вопрос? Нужно. Свет будем гасить?
– Не надо. Мне нравится на тебя смотреть. Ты красивый.
– Скажешь тоже! А у тебя какие?
– Что?
– Ну… трусы, наверное… панталоны же под такие штаны не влезут.
– Сними и посмотри.
Дразнится она, что ли? Верхняя пуговица есть, а остальные где? Металлическая полоска из мелких звеньев… Нет, это действительно издевательство – в такой момент заставлять умирающего от страсти мужчину думать о технологии пошива одежды и конструкции застёжек в сопредельных мирах!
– Это что, застёжка?
– Ну да. Расстёгивай. Или ты не умеешь?
– Знаешь, мне все доводилось снимать с женщин – и платья, и штаны, и хинские драпировки, даже доспехи, но такой застёжки ещё не видел.
– Потяни вниз.
– Ух ты!
– Нравится?
От одного вида этих… того, что она громко обозвала «трусиками», можно было сойти с ума на месте. Даже, если ты не мистралиец. Две узкие полоски тонкой ткани и кружевной лоскуток, сквозь который все видно… И они чёрные!
– С ума сойти!
– Что ж, снимай.
– Жалко…
Тонкий скользкий шёлк, прозрачное шершавое кружево, мягкие пушистые волосики, влажная горячая плоть…
Ах, женщины, что вы с нами делаете… Кружится голова, не хватает воздуха, сердце колотится бешеным галопом, гулко стучит кровь в висках. И тёмное небо за сжатыми веками взрывается ослепительными звёздами, которые рассыпаются алмазными искорками и гаснут…
Когда угасла последняя искорка, он открыл глаза, все ещё вздрагивая, и наткнулся на её взгляд, изумлённый и немного испуганный.
– Что с тобой? – встревожено спросила она, убирая рассыпавшиеся волосы с его лица. – Ты плачешь?
И только тут он почувствовал, что по его щекам катятся слезы, и задыхается он уже не от страсти, а от подступивших к горлу рыданий. Он уткнулся лицом в её волосы и разрыдался вслух, не в силах удержать все то, что пять лет носил в себе, в самом тёмном уголке души, на самом дне, и что прорвалось сейчас наружу горькими горячими слезами.
Утро началось с головной боли. В основном. Во всяком случае, перед ней меркли и жажда, и противное ощущение во рту, и лёгкая тошнота, и резь в глазах, и прочие неизбежные последствия сочетания водки с фангой.
Кантор с трудом оторвал голову от подушки и открыл глаза, пытаясь вспомнить, где находится. О небо, это же… Это всё было на самом деле. Белые кроссовки, чёрные трусики… и он действительно… о, нет, только не это…
Головная боль тут же померкла перед охватившим его ужасом. Как же… что же… он же… она же… твою мать, герой – любовник выискался! Что теперь ей сказать?
– Что, хреново? – спросили у него
– А тебе? – простонал он, чуть приподнимаясь.
– Есть немного. Будешь вставать или ещё полежишь?
Её голос тоже очень не понравился Кантору. Усталый, безучастный голос, ясно и беспощадно говоривший о её впечатлениях от прошедшей ночи.
Пьяница несчастный, сказал вдруг внутренний голос. Стыд и срам. И это живая легенда континента!
Кантор, который искренне полагал, что наутро этот голос исчезнет, считая его одним побочных действий колдовства или же следствием выпитого, слегка ошалел. На мгновение его охватило желание подхватиться и бежать отсюда, в чём есть, и он тут же вспомнил, что именно это ему и надлежит сделать, только, разумеется, одевшись.
– Я же… – спохватился он. – Я должен уезжать!..
– Ну, попробуй, – безучастно сказала Ольга и чиркнула спичкой, прикуривая.
Он осторожно приподнялся и сел. Да нет, вроде все не так плохо. Могло быть хуже. Да и так уж было… Зачем, ну зачем надо было так напиваться? И какой демон его дёрнул ещё и фангу в рот тянуть? И главное, как он мог дойти до того, чтобы вот так, бросив вожжи…
А что тут такого, сказал внутренний голос. По-моему, импотенцией ты никогда не страдал. И если бы ты не был таким дебилом, то не потерял бы зря пять лет своей жизни. И, кстати, не набрался бы такого позора, как сейчас.
Спорить с ним не было ни сил, ни желания.
– Ольга, – тихо сказал он, обхватив руками гудящую голову. – Прости… Я не должен был…
– Да за что? – так же безучастно пожала плечами она.
– Я не должен был… этого делать.
– Чего именно? Пить? Или музыку слушать?
– Не издевайся, прошу тебя…
– А ты не страдай. Никто тебя силком не тянул.
– Я должен уйти, – ещё тише сказал он. Это слегка оживило ситуацию.
– А кто тебя держит? Можно подумать, тебя жениться заставляют. Уходи на здоровье. А то я не знала ещё вчера, что сегодня ты уйдёшь. А то я не понимаю, что тебя послали и ты едешь, и приказы не обсуждаются… Можно подумать, я встала крестом в дверях и не пускаю. Вцепилась в твои штаны и волочусь следом. Или ты страдаешь именно оттого, что я этого не делаю?
– Ты всё-таки на меня обиделась, – вздохнул Кантор, сполз с кровати и стал собирать свою одежду, разбросанную по полу, по-прежнему не поднимая глаз. Уж понятное дело, вставать в дверях и волочиться следом за таким бесполезным любовником могла бы только полная дурочка. Небо, дай мне сил пережить это унижение… – Потому я и говорю, что не должен был этого делать. А ты не должна была мне позволять.
– Мы ничего друг другу не должны, – угрюмо ответила она, упорно глядя в пепельницу. – Мы свободные люди. И я, и ты. Захотели – потрахались. Расхотели – разошлись.