О Бялике

Кишиневский В. И.

* * *

Таков высший синтез жизни гетто в глазах даровитейшего из его сынов. Из двух основных элементов слагается эта жизнь, из слез и "Книги", из горя житейского и суровой дисциплины духа. Солнца, солнца в широком смысле нет в этой жизни. Отсюда и родилась жажда света и счастья, та жажда, которая, постепенно расширяясь, углубляясь, обобщаясь, вылилась в многообразном еврейском мятеже, ознаменовавшем последние десятилетия. У одних это был мятеж против внешнего насилия, у других — против неправедности мирового строя, у третьих — против нищеты и наготы родного племени; но у всех, революционеров, социалистов, сионистов это был, в сущности, тот же мятеж против жизни, заклейменной проклятием Бялика, — "жизни без надежды, затхлой,

топкой, грязной — жизни пса, что рвется на цепи, голодный..."

Бялик тоже мятежник, но в другом смысле. Его мятеж глубже. Его молот бьет не по внешнему врагу: Бялик игнорирует внешнего врага, не снисходит до упоминания о нем, а когда уже необходимо, отделывается от него двумя словами, полными непередаваемой брезгливости, словно притрагивается кончиком пальца, чтобы отбросить.

Мятеж Бялика направлен вовнутрь, удары его бьют по еврейской голове и еврейскому сердцу. В его глазах нет виновного, кроме самого еврейского народа: он виновен, потому что терпит, потому что соглашается страдать. Этим мятежом против себя, восстанием против собственного рабьего духа отмечена у Бялика одна категория произведений, к которой, в сущности, относится и упомянутая песнь Грозного из "Свитка о Пламени". Сам Бялик озаглавил их "Песнями гнева". Родились они из той же "слезы", о которой поэт говорил испытующему ангелу. Но это уже не те слезы, что пролились: от пролившихся слез, говорят, все же легче душе. Это — невыплаканные слезы, схороненные в глубине, перегоревшие, ядовитые. В самом известном из произведений этого цикла — в "Сказании о погроме" — поэт так передает слова Бога, повелевшего ему сберечь непролитую слезу:

...Ты сбереги нетронутой ее.

Лелей ее, храни дороже клада

И замок ей построй в твоей груди —

Построй оплот из ненависти ада,

И не давай ей пищи, кроме яда

Твоих обид и ран твоих, и жди.

И вырастет взлелеянное семя,

И жгучий даст и полный яду плод;

И в грозный день, когда свершится время,

Сорви его — и брось его в народ...

Восстановим кратко в нашей памяти психологию той недавней эпохи, когда создавались "Песни гнева" и родственные им стихотворения. Последние годы прошлого столетия были для гетто периодом больших духовных кризисов. Национальная идея, пробужденная после 1889 года, но впоследствии захиревшая, около того времени получает новые толчки и начинает осязательно захватывать и массы, и часть интеллигенции. Первые сионистские конгрессы создают вокруг себя атмосферу неслыханного энтузиазма; в то же время рядом организуется Бунд, и по мере своего роста, заменяет космополитическую идею национальной. Со всех сторон на разные лады звучит анафема над старой, исконной политической пассивностью, к которой в течение веков целиком свелась вся государственная мудрость еврейского народа. Новое поколение хочет активно вмешаться в историю, хочет само, по своей воле и вкусу, лепить свою судьбу. И по всей линии, извне, как и внутри, оно переходит от обороны к наступлению. История еврейского народа не должна больше быть тем, чем была до сих пор, то есть "историей того, что другие делали с евреями": новые евреи хотят отныне сами делать свою историю, наложить печать своей воли и на свою судьбу, и, в справедливой мере, также на судьбу страны, где они живут. И поверх этого гама разноречивых, но, в сущности, созвучных голосов, не смешиваясь с их юношеской крикливостью, важный, серьезный, глубокий, непрерывно звучал от веселой зари до печального заката голос Бялика.

Первым из этого цикла было стихотворение "Как сухая трава", появившееся в 1897 году; за ним последовал ряд аналогичных произведений, в том числе "Глагол", "Вот она, кара небес", и, в особенности, "Сказание о погроме", — произведений, по праву заслуживших Бялику имя воспитателей своего поколения. Остановимся на них.

В

стихотворении "Вот она, кара Небес" Бялик подходит вплотную к самой печальной, самой малодушной, самой жалкой стороне еврейского упадка: к ассимиляции. Рост поэта слишком велик для обыденной полемики против людей или партий: он трактует ассимиляцию с высоты, как судия, а не как противник, и охватывает всю глубину этого уродства с редкой остротой анализа, обличающей в авторе мыслителя почти вровень ростом с поэтом. Он не останавливается на таких видимых признаках болезни, как утрата национального языка или забвение национального прошлого. Он подходит прямо и непосредственно к самой душе ассимиляции, вскрывает и расчленяет без жалости эту маленькую, съежившуюся душу — и не находит там ничего, кроме самого глубокого, безграничного из унижений. Что особенно его поразило, это — искренность рабства, рвение и усердие не за страх, а за совесть, вносимое денационализированным евреем в свою барщину; это не просто порабощенный человек, несущий ярмо по принуждению, — это раб сознательный, раб с увлечением, охотно целующий руку. "Величайшей из казней божиих" называет Бялик эту извращенную черту, эту способность внутреннего приспособления к неправде, это умение "отрекаться от собственного сердца".

Служите камням чужбины с упоеньем, с жалкой любовью

В раболепно-усердном поте;

Пожирающим ваше тело, в муках, истекая кровью,

Вы впридачу душу даете.

Строите новый Рамсес попирающим вас фараонам,

А кирпичи — ваши дети;

И не слышен вам хруст их костей, и не внемлете жалобным стонам,

Зачарованы свистом плети.

Особенно эта последняя жертва, заклание младенцев на чужом алтаре, подымает бурю отчаяния и горечи в душе поэта, и решительно нечего прибавить к его безотрадному пророчеству, которое, в сущности, давно уже сбылось:

И если родится меж вас орленок с орлиным взором,

Вы его прогоните сами;

И потом воспарит орел к красоте, и лучам, и просторам —

Но не для вас, и не над вами...

...Так все лучшие ваши уйдут по чужой дороге

И бездетным оставят жилище;

Оскудеет ваш шатер, и станет в вашем чертоге

Безобразно, тоскливо и нище...

Это было написано в 1905 году. Кругом уже шумело разгулявшееся человеческое море, на первых порах такое чистое, прозрачное, ликующее, радостное, что и мысль еще никому не приходила о возможности скверного конца. Многие, неисчислимые из тех, к кому Бялик обращал свое горькое пророчество, гордо и смело держались тогда на самом гребне волны, и в каждом слове их звучала песня возрождения, и толпа верила, и они сами в себя верили. Говорят, поэтам дано иначе и глубже видеть, чем остальным людям; с Бяликом это оправдалось. Клики возрождения не обманули его. В самый разгар горячего времени в произведшем сенсацию стихотворении "Глагол" он писал:

Что-то свершилось над нами, но что — нам невнятно,

Никому — никому...

Взошло ли нам солнце или погасло, умирая, —

Или погасло навсегда?

Правду хочет знать поэт; и он призывает пророка, "пророка Конца", чтобы пришел и грянул над нами своим Глаголом, как бы ни был он горек — хоть горше самой смерти; ибо —