Нюансеры
Шрифт:
Гнал Костя дурное предчувствие и в тычки, и плёткой, а только кружили они по городу, кружили, искали Гастона, и время шло, бежало, летело стрелой, и не думать о страшном получалось всё хуже.
Уже в третий раз за сегодня Филин с Ёкарем спорили: где лучше искать гастролёра? Базар обошли дважды. Тёток, что углы сдают, расспросили. Отловили гольцов[1], какие на базаре ошивались. Объяснили, как Гастон выглядит, во что одет. Наказали: увидите – глаз не спускать, а одного – мухой лететь, сообщать. Костя синенькой перед носами у гольцов пошуршал, чтобы понятней стало. Больше на базаре ловить было нечего.
Куда
– На Москалёвку топать надо, – бухтел Ёкарь. – Там пошариться.
– Хрена он забыл на твоей Москалёвке?
– Может, это? Угол у кого снял, ё?
Москалёвку Ёкарь знал как свои пять пальцев, и хотел туда.
Сипарь с Ломом в споре участия не принимали. Лом – та ещё жердь! – привалился к забору, курил, отвернувшись. В своей хламиде цвета ржавчины, в мятых штанах он напоминал торчащий из земли обрубок дерева. Пройдёшь мимо – не поймёшь, что человек. Сипарь – квадратный, приземистый – тоже курил самокрутку с махоркой. Раз в минуту он хрипло кашлял, сплёвывая под ноги комки вязкой бурой мокроты.
– Москалёвка? Ты его видел?
– Ну, видел. Тогда ишшо.
– А теперича – при пальте, в «пирожке». Фу-ты ну-ты! В центре ошивается, гадом буду!
Ёкарь с сомнением хмыкал, кривился, отворачивался. Крыть ему было нечем, но шастать по центру, где полно дам-господ, а главное, фараонов, Ёкарю не хотелось. Филину, если честно, тоже. Но попасть Лютому под горячую руку не хотелось ещё больше. Костя с тоской поднял взгляд на Бурсацкий спуск, уходивший наискось к Успенскому собору с колокольней. Купол золотом сверкал в лучах мартовского солнца, слепил взоры. Костя моргнул, вытер слезящиеся глаза рукавом, моргнул ещё раз.
Перекрестился.
Нет, не померещилось!
Верх Бурсацкого пересекал мужчина в пальто и «пирожке». Двигался он странным, не очень-то человеческим образом: петлял, как заяц, уходящий от погони, резко останавливался, заносил ногу, будто хотел подняться на ступеньку, только вот ступеньки никакой перед ним не было. Опускал ногу, чуть не падал, дёргался; боком протискивался дальше, словно брёл в узком проулке...
Пьяный, что ли?
– Гля, Филин! Гастон, ё...
– Точно?!
– Не пойму. Наш при своём уме был...
– Бежим?
– А вдруг не наш? Ноги бить, ё...
– А вдруг наш?! Лютый съест, если опять прозявим...
Сипарь с Ломом проснулись от спячки. Побросали охнарики[2] в грязь, галопом припустили за Костей и Ёкарем. Сипарь даже кашлять перестал. Тем временем Гастон-не-Гастон успел свернуть на Университетскую горку. Когда на горку вылетели преследовали, они увидели свою цель, шустро рвущую когти в сторону Павловской площади. Удирал гад, похоже, вовсе не от Кости с Ёкарем, двигаясь прежней заячьей скидкой, зигзагами и загогулинами, но быстро-то как! Задыхаясь, Костя вылетел на площадь – вон он, сучий потрох, к реке бежит! Утопиться, что ли, вздумал?
Вот же подляна, а? Казалось, догнать его – раз плюнуть...
– Уйдёт, ё! Живей давай!
Гурьбой влетели в узкий проулок. Едва не застряли.
– Твою мать!
– Куда он делся, ё?!
– Тихо, шелупонь! – зашипел Сипарь змеем подколодным. – Спугнёте гастролёра – без Лютого на клочки потрамзаю!
Стараясь не шуметь, фартовые растянулись цепочкой, двинулись гуськом, в затылок друг за другом. Костя шёл первым. Он-то
– К реке забирает!
– Видел его?
– Ага! Свернул, падла...
Вместо награды за бдительность Костя огрёб увесистый пинок в зад:
– Топай, давай! Топай и зорь! И тихо, ракло!
Пинок – ладно. А за «ракло» было обидно страсть как! Проглотив обиду, Костя решил делать, что велено. Дважды ему чудилось, что они потеряли гастролёра – на диво шустрый, Гастон то и дело исчезал, и понять, куда он свернул, было задачей решительно безнадежной. Филин весь обмирал – всё, расправы не миновать! Зарежут, как пить дать зарежут! Нет, шло время, и впереди опять мелькало знакомое пальто.
– На зады тянет!
– На какие зады?!
– К «Гранд-Отелю», ё! Больше некуда!
Поселиться решил, что ли? Почему с площади не зашёл, через главный вход? На кой честному постояльцу по задворкам шариться?
– Бежим!
2
«Холодно здесь...»
Путаясь в мешанине плоскостей и уступов, пандусов и колонн, утонув в столпотворении людей и нелюдей, Клёст на миг растерялся. Заозирался по сторонам: где? куда?! На счастье (везёт! ему снова везёт!), выше домов торчал перст, устремлённый в небеса – колокольня Успенского собора. Перст сиял золотом, подмигивал: «Господь на твоей стороне!» Ангелы осеняли крыльями божьего посланца, указывали путь: от собора до «Гранд-Отеля» было рукой подать.
Улица, как на грех, уводила в сторону (бес водит, путает!). Клёст двинул напрямик, дворами и переулками. Странное дело! Идти таким путём оказалось легче: бесовских препон встречалось заметно меньше.
– Входите тесными вратами, – бормотал Миша, спотыкаясь и крестясь на колокольню. – Потому что тесны врата и узок путь, ведущий в жизнь, и немногие находят их...
К отелю он вышел задами, со стороны реки. Огляделся, нырнул в щель между домами, ведущую на задний двор ресторана – и чуть не упал, потому что услышал голоса. Неужто?
– Узок путь, ведущий в жизнь!..
Притаившись за дровяным сараем, Клёст с осторожностью выглянул. Бес – всё в том же пальто и каракулевой шляпе – стоял к нему спиной, шагах в семи. Пред бесом распинался, что-то втолковывая чёртовому отродью, неопрятного вида жид – при пейсах и бороде, в картузе, залихватски сбитом на затылок.
Кто бы сомневался! Жиды да черти одной шерсти!
Миша окинул двор цепким взглядом. Кроме беса с жидом – ни души. Пара кухонных окон, выходивших сюда, до половины замазана белилами – чтобы не пялилась внутрь всякая шушера. Это хорошо, изнутри тоже ничего толком не разглядишь. Сарай, за которым прятался Миша: тёмное, старое дерево, набухшее от влаги. Пальцы ощущали его рыхловатую податливость. По левую руку громоздились хозяйственные пристройки, кособокие и приземистые. Меж ними тянулся извилистый проход, уводя вниз, к реке, откуда явился Клёст. Значит, три входа-выхода: со стороны собора, от реки – и арка подворотни, выводящая на площадь. Даже если услышат крик – пока сообразят, пока прибегут... Мишин след уже и простынет. Поди знай, какой дорогой ушёл; как выглядит!