Нушич
Шрифт:
Французский пароход «Чад» пришел за ранеными и больными. Четыре тысячи двести человек уже разместилось на его палубах и в каютах. Всем прочим предлагалось идти дальше на юг. Солдаты оттеснили от сходен большую толпу, в которой затерялся Нушич с семьей…
И вдруг послышался голос офицера, руководившего погрузкой раненых:
— Где же вы пропадали, Нушич? Мне уже трижды звонили о вас из штаба Верховного командования. Три дня я вас жду. Поднимайтесь на борт!
Пес Риста за время похода через горы ни разу не отставал и не терялся, он сторожил утомленных путников на привалах, он был
Риста носился с лаем по гальке, подпрыгивал, чтобы обратить на себя внимание. А когда пароход отчалил, он сел, поднял морду и завыл.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
ЭМИГРАНТ
Пароход шел, не гася огней. В ту войну санитарные корабли еще щадили. В открытом море всплыла немецкая подводная лодка. Немецкие офицеры взошли на борт «Чада» и потребовали сведений о пассажирах. Полковник медицинской службы французской армии сообщил им, что на корабле только раненые и больные сербы. Немецкий офицер спросил:
— Где гарантия, что ваши сведения верны?
— Гарантия — слово французского офицера!
Пароход и подводная лодка благополучно разошлись. О, рыцарские времена!
В море Нушич усердно помогал врачам-французам. Трижды в ночь его будили для участия в церемонии спускания в море умерших. Корабль останавливался. Вместе со священником Нушич подписывал нужные документы.
Двадцать четвертого января корабль прибыл к острову, торчащему из моря неподалеку от Марселя. А после пятидневного карантина всех перевезли в город. Раненых разместили в госпиталях и казармах, здоровым, по заранее составленному списку, выделили номера в гостиницах.
В списке против фамилии Нушича значилось «писатель». Соответственно, ему выделили роскошный номер в первоклассной гостинице «Женева». Вылощенный портье с изумлением взирал на странную четверку, появившуюся в холле гостиницы. Нушич, Даринка, Мима и Гита выглядели оборванцами в своей видавшей виды одежде, к тому же еще прошедшей дезинсекционную обработку в карантине. С отчаянием во взоре портье разглядывал документы, которые удостоверяли право этих оборванцев на вторжение в гостиничный рай, сверкавший полированным деревом, мрамором и осененный мохнатыми пальмами в больших кадках.
Не согласится ли мсье переночевать в другой гостинице? Все будет устроено. Там не так комфортабельно, но, мсье сам понимает… Короче говоря, Нушичи заночевали на четвертом этаже какой-то третьеразрядной гостиницы и лишь на другой день, разыскав представителя сербского правительства и разжившись у него деньгами, а следовательно, и новой одеждой, вернулись в «Женеву».
В Марселе Нушич пробыл недолго. Выяснилось, что за роскошный номер гостиницы платить будет нечем. Агу известили, что с 1 января 1916 года, в целях экономии, его имя вычеркивается из выплатного листа. В письме министру просвещения от 19 февраля 1916 года Нушич писал:
«Я верю, что эта бюджетная экономия проводится не для того, чтобы оставить меня с семьей на чужбине без куска хлеба и заставить под старость искать работу на фабрике, и прошу господина министра
А пока Ага с Мимой и в самом деле пошли наниматься рабочими на оружейный завод. Об этом прослышали французские власти. К Нушичу явились два французских чиновника и сказали, что французское правительство считает своим долгом позаботиться о сербском писателе. Пусть он не ходит на завод, а сидит и пишет. Ежемесячно ему будет выплачиваться определенная сумма.
Нушич смутился и стал говорить, что произошло недоразумение. Он не может принять денег, так как считает, что сербское правительство само позаботится о нем.
Действительно, вскоре Нушичу положили маленькое жалованье, назначив секретарем сербской скупщины, которая находилась в Ницце.
Ожидая назначения, Нушич работал. Как-то он сказал зятю:
— Я тебе прочитаю «Подозрительную личность», которую записал по памяти. Если рукопись в Сербии пропала, я думаю отдать в театр это. Кажется, написал все полностью, ничего не пропустил.
Нушич раскрыл рукопись и прочитал оба действия «Подозрительной личности». Впоследствии выяснилось, что он действительно восстановил комедию дословно. Некоторые места он улучшил, кое-что добавил. Например, во втором действии, третьей сцене чиновник Жика спрашивает просителя, есть ли у него свидетели, и тот отвечает: «Бог мне свидетель, господин Жика!» Нушич дописал такую реплику Жики: «А есть у тебя какие-нибудь другие, более надежные свидетели?»
Вскоре зять уехал на Корфу, где разместились остатки сербской армии.
В залитой солнцем и напоенной запахом цветов прекрасной Ницце Ага пробыл недолго. Еще весной он оказался с Даринкой в Париже. Там их покинула дочь, уехавшая к мужу.
Париж, Париж! В бытность свою Бен-Акибой, в обществе владельцев «Политики» братьев Рибникаров он уже посещал этот город, столь привлекательный для всякого художника. Они повеселились тогда от души, обходя подряд все кабачки и кафе, заглядывая в мансарды художников, общаясь с разноязычной наезжей богемой… в общем, они выполнили обычную программу знакомства с парижской экзотикой.
Теперь же Нушич равнодушно смотрел на парижские улицы. Одолевали заботы — в Париже военного времени была дороговизна, денег на жизнь едва хватало. И главное, смерть сына надломила писателя. Из Приштины пришла еще одна черная весть — умер старый Джордже. Ага с Даринкой сидели в своей квартире и всю ночь, не зажигая света, плакали.
Друзья старались как-нибудь отвлечь их от горьких дум. Часто навещавший Нушичей белградский профессор Мирно Попович сообщил Аге будто бы по секрету, что театр «Комеди Франсэз» по настоянию правительства хочет показать какую-нибудь сербскую историческую пьесу. Ложь приятеля заставила Нушича сесть за письменный стол и написать на французском языке одноактную пьесу «Ne d'esesp`ere jamais!» [24] (впоследствии утерянную) и романтичную историческую драму «Тибалская княгиня».
24
«Никогда не отчаивайся!» (франц.).