Нушич
Шрифт:
Бахри-паша, бывший адъютант и любимец султана Абдул-Гамида, питал даже симпатию к Браниславу Нушичу, ценя его общительный нрав и остроумие.
Однако в городе было неспокойно. Фанатиков-мусульман раздражала пропаганда, которую вели дипломатические представители Сербии. Сербское население Приштины стало держаться более независимо. Фанатики натравливали народ на «гяуров». Кое-кто грозился расправиться и с самим консулом.
В сопровождении своих гавазов, арнаута Димитрия Печанца и одного черкеса, Нушич ходил по городу, посещал чаршию и даже парикмахерскую, где был зарезан его предшественник,
Серьезный инцидент произошел, когда Бранислав впервые повел Даринку на прогулку по городу. Впрочем, он знал, что, по кодексу мусульманской чести, нападать на человека, когда он идет с женой, не полагается. Они с Даринкой проходили мимо мечети в тот момент, когда во дворе ее хаджи произносил перед правоверными горячую речь о «сербской опасности». Увидев консула, хаджи показал на него пальцем, а потом провел себе рукой по горлу. Это был недвусмысленный жест. Прямое оскорбление дипломата. Нушич колебался недолго, он быстро подошел к хаджи и на турецком языке спросил, кому адресована эта угроза. Хаджи ответил, что ему. И консул ударил его тростью по голове с такой силой, что палка переломилась. Слушатели хаджи бросились врассыпную, тут подоспели турецкие солдаты, схватившие подстрекателя.
Этот инцидент укрепил позиции дипломата не только среди сербов, но и среди арнаутов. По всей Приштине и ее окрестностям только и было разговоров, что о бесстрашии нового консула. Нушич оказался великодушным и попросил Бахри-пашу освободить хаджи.
В Приштине Нушич снова встретился со своим самым близким другом Воиславом Иличем. На этот раз в качестве его начальника. Поэт тоже служил, имел чин писаря первого класса, и в мае 1893 года его назначили в приштинское консульство. В июне он писал Косте Арсеньевичу:
«Безопасности нет никакой даже в центре города, где резиденция паши. Позавчера ночью возле нашего дома была ружейная стрельба… В общем, такие события здесь нередки…».
Рядом с долговязым Воиславом и статной Даринкой низкорослый консул производил невыгодное впечатление. Местным сербам казалось, что Воислав больше подходит для роли консула. Нушич и сам отпускал шутки на этот счет. Выходя из дому, Воислав опоясывался саблей, что разрешалось только консулу, но Бахри-паша смотрел на такое нарушение сквозь пальцы.
Воислав приехал в Приштину с женой, двумя маленькими дочерьми и с сыном. Это была уже его вторая семья. Пребыванием в Приштине он не тяготился. «Устроился хорошо, — писал он в том же письме, — сажаю капусту, перец… Научился делать наливки… Мертвый будешь, а выпьешь».
Иногда они вместе с Браниславом брали фаэтон (какие и теперь можно увидеть на улицах Приштины) и разъезжали по окрестностям, записывая сказки и народные песни, легенды о Косовской битве. Воислав хотел написать историческую поэму.
По воспоминаниям Нушича, поэт в присутственном месте мог напустить на себя важный вид, но, как только они оставались одни, «Воислав садился, забрасывал ногу на ногу, скручивал на колене сигарету и болтал о всякой всячине. Когда же у меня
Литераторы запирались в кабинете и писали. Воислав работал над шутливой повестью в стихах «Страсти на селе», а Нушич — над утерянной ныне пьесой-сказкой «Лилиан и Оморика».
«После трех комедий взяться за сказку, — писал Нушич, — я мог только под влиянием Воислава, так как он охотно заглядывал в область мифологии и мистических сказок. Если он и не заставлял меня, то, уж во всяком случае, поддерживал во время работы над этой вещью».
Случалось писать «сочинения» и иного рода. Как-то Белград задержал жалованье, и тогда официальную бумагу казначею министерства иностранных дел они составили, подобно древнекитайским мандаринам, в стихах. Шутливое стихотворение пародировало канцелярский стиль и кончалось так:
«А когда все денежки просадим, Подавать опять прошенья станем. Их напишем с кровью и надрывом И отправим под секретным грифом, Чтобы были мы вовеки живы Сразу в кассе вашей и в архиве. Вице-консул Нушич Секретарь В. Илич».Далее следовала приписка:
«Господин казначей, имею честь препроводить вам сей документ, составленный персоналом вверенного мне консульства, с учтивым напоминанием, что интересы государства, интересы службы, интересы нашей миссии, интересы нашего престижа и вообще интерес на интерес (8 %) требуют, чтобы деньги были присланы как можно скорее… Примите и проч.
Авг. 1893 года, дано в Приштине. Вице-консул Б. Нушич».
«Документ» с намеком на то, что приходится обращаться к ростовщикам, достиг самого министра, и тот прочитал его на заседании правительства, которое «смеялось от всего сердца». Деньги были посланы.
Но шутки шутками, а дела пошли неважно. Воислав все чаще жаловался, что у него болит грудь. Он давно болел туберкулезом. Призванный на осенние маневры, поэт простудился и слег. «Глаза ввалились, губы побелели, а руки стали совершенно прозрачные. Выражение лица такое, какое бывает лишь у безнадежно больных. И все же он старался шутить, рассказывал нам о Белграде… Но время от времени он зажимал рукой грудь и заходился в кашле, а потом тяжело и устало дышал…».
Нушич сидел у постели больного и развлекал его веселыми рассказами. Воислав слушал его невнимательно.
— Не знаю, почему я себе вбил это в голову, — вдруг сказал он, — но день моей смерти будет красивым, весенним, солнечным…
Бранислав брал со стола рукописи Илича и читал стихи. Поэт любил слушать, как читает Нушич. Он жалел, что не написал стихов о Косовском сражении, о пионах, которые растут на поле битвы… Окрестные крестьяне и сейчас считают, что пионы нигде в мире, кроме Косова поля, не растут — эти красные цветы родит только земля, пропитанная кровью павших героев…