Нушич
Шрифт:
Нушич считает, что с ним поступают несправедливо, не продвигая по службе. Дело не в амбиции, служба в Македонии для него «святыня»… Значит, его считают несправившимся со своими обязанностями, а посему он просит увольнения.
В этом документе все правда. Из одного донесения Бранислава явствует, что во время служебных поездок приходилось «платить и вождям, и целому племени, и с самими разбойниками вступать в сделки».
Такая служба была по плечу лишь человеку смелому, выносливому. Как говорили странствовавшие по Востоку в XIX веке:
«КтоНушичу служба нравилась, он не хотел оставлять ее, но появилось обстоятельство, с которым никак не вязалось ни его служебное положение, ни финансовое.
Бранислав собирался жениться.
В самом Битоле задавали тон дипломаты. По вечерам они часто сиживали в ресторанах «Босна», «Царьград», «Рояль». При кафане «Терпене» был теннисный корт. Приемы, маскарады, веселые пикники скрашивали жизнь. В прекрасных битольских парках играла турецкая военная музыка. Турки-офицеры приобретали утрированный европейский лоск. Эфенди были в сюртуках и при моноклях. Кстати, в битольской военной школе учился молодой Кемаль Ататюрк.
15
Перевод автора.
Браниславу шел двадцать восьмой год. Воспоминание о Милице Трзибашич блекло. Нушич любезничал с молодыми дамами, писал им в альбомы веселые стихи. Консульские дамы постарше страстно желали устроить его семейное счастье. Особенно близко к сердцу принимала холостяцкое положение Бранислава госпожа Боди, супруга сербского генерального консула. Она же и подыскала ему невесту — красивую гречанку Нину, родственницу греческого дипломата. Сопротивления Нушич не оказывал, да и гречанка была неравнодушна к нему.
Но тут случилось событие, сорвавшее грандиозные планы битольских дипломатических дам.
В один прекрасный день к сербскому генеральному консулу приехала из Белграда смуглая шестнадцатилетняя племянница Даринка, дочь маленького чиновника Божидара Джорджевича, женатого на сестре Димитрия Боди. Она была тиха, скромна, не по годам разумна. Бранислав не мог оторвать взгляда от ее ладной фигурки, от ее больших широко расставленных глаз.
Забыта гречанка Нина. Бранислав не отходит от Даринки, которая принимает знаки внимания взволнованно и радостно.
Осенью 1892 года дипломатический корпус в Битоле устроил большой костюмированный бал. Даринка была в богатом цыганском наряде. Бранислав, не отходивший от нее ни на шаг, попросил у нее веер и написал на нем любовный сонет. Гречанку Нину он удостоил лишь вежливого поклона.
Госпожа Боди негодовала. Генеральная консульша считала, что устраивает брак Нушича с гречанкой «из государственных интересов». И все же она была принуждена уступить. Нушич сделал предложение Даринке…
Тогда-то и было написано письмо об отставке. В министерстве отставку не приняли и обещали повышение. Для устройства своих дел Бранислав весной 1893 года выехал в Белград.
В
Двадцать третьего апреля, в Юрьев день (день «славы» семьи Нушей), «рано утром» он пишет Даринке письмо, в котором сообщает, что свадьба состоится непременно в мае. Но, по народным приметам, май месяц для браков несчастливый. Ничего, «наше счастье зависит не от какого-то месяца, а от нашей любви, согласия и искренности». Бранислав уговаривает Даринку не заботиться о приданом, они приобретут все потом. Одно беспокоит — не хочется ему, чтобы при венчании «по-гречески пели». Он остается верен себе и выбирает сербский монастырь архангела Михаила, который находится в десятке километров от Битоля, неподалеку от села Лисолай. Там служат на сербском.
«Будь у меня здоровой, веселой и довольной. Как только подпишут указ о Приштине, извещу дядю (консула Димитрия Боди) такой депешей: „Указ подписан“. И ничего больше».
Все произошло как по писаному. 23 мая к Лисолаю двинулась процессия колясок, фиакров, верховых. Завывали зурны, гремели барабаны. Во главе процессии ехал громадный черногорец в красочном костюме, паля в воздух из пистолетов. Почти над каждым экипажем развевалось знамя. Свадьба стала дипломатическим событием, национально-государственной манифестацией. Турки крутили головами, но мирились. В процессии было много дипломатов. Сам старейшина их, русский консул Демерик, выполнял обязанности старшего шафера.
Все жители маленького македонского села Лисолай высыпали встречать свадебный поезд. Готовилось щедрое угощение — на толстых деревянных вертелах жарились бараны и даже целый бык.
Венчал Даринку и Бранислава священник Диме. Потом был великий пир, здравицы, стрельба. В Битоль все вернулись поздно ночью.
Очевидно, в обители жило всего несколько монахов. Церковь небольшая, с интересными фресками, писанными художниками-самоучками не по канонам. Расположена в красивом месте, в зеленой лощине у подножия горы.
В церкви давно не служат, но мне удалось разыскать восьмидесятилетнего, похожего на гнома крестьянина Илью Секуловского, у которого хранились ключи. С неожиданной живостью он прошагал со мной несколько километров по горной тропе к монастырю, рассказывая по пути подробности свадьбы, которая была ярким событием его детства. Среди церковной утвари мы разыскали потир, на котором выгравирована надпись: «Бранислав и Даринка Нушич Монастырю Лисолайскому в день своего венчанья 23 мая 1893 года».
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
СМЕРТЬ ВОИСЛАВА
Вскоре семья переехала в Приштину. Домовитая Даринка принялась вить гнездо, Нушич отправился делать официальные визиты.
Нушич был четвертым сербским консулом в Приштине. Когда первый консул, Лука Маринкович, прибыл в город, народ рассматривал его сквозь щели в калитках, как некое диво. У ворот консульства толпилась многочисленная стража. Теперь турки уже попривыкли, и отношения Нушича с новым мутешерифом Бахри-пашой не омрачались мелкими придирками. Языки — турецкий и албанский — Бранислав знал уже так хорошо, что ему совсем не приходилось прибегать к помощи переводчика консульства Мурата Тержумана-эфенди.