Новый порядок

Косенков Виктор Викторович

«С другой стороны, это, наверное, и хорошо. Эдак я корни около монитора пущу, что негоже», — подумал Костя, стараясь припомнить, чей же это такой до боли знакомый голос сдернул его утром с рабочего места.

— Привет, — на всякий случай сказал он и, чтобы выиграть время для размышлений, добавил: — как дела?

— Дела?! — Голос обрадовался. — Ты меня не узнал, борода многогрешная.

— Не узнал, — с поддельной грустью в голосе ответил Костя.

— А! Вот оно, значит, как ты давних друзей встречаешь, даже не узнаешь…

«Что

за идиот? — прищурился Константин. — На Енота не похож, голос другой».

Его уже две недели периодически доставал какой-то странный тип, один из тех, кто не читал зловеще-предупреждающего булгаковского: «Хамить не надо по телефону!» Типчика Костя окрестил почему-то Енотом, воображение упорно выдавало картинку с хитрым полосатым зверьком, который что-то там делает лапками в мутной водичке. Енот названивал и говорил гадости. То предлагал купить дохлых котят, то с фальшивым украинским акцентом жаловался на тухлое сало и москалей. Так или иначе, в теме присутствовала тухлятина и тема смерти, что было мерзко само по себе. На ответное хамство Енот не реагировал, был упорен и гадок. Попытки вычислить засранца пока успеха не давали, все знакомые фрикеры <Фрикер (сленг) — специалист по телефонным сетям. Своеобразный хакер по телефонам и всему, связанному с ними.> только плечами пожимали.

— Ладно, не буду тебя мучить, — наконец заявил голос. — Это Толокошин. Сашка. Помнишь?

— Вот тебе раз. — Костя удивленно поднял брови. — У вас там что, наверху, день памяти старых друзей? Я ж тебя уже…

— Много, много, — подтвердил голос бывшего одноклассника. — Много лет не слышал. И не видел.

— А вот это врешь, пожалуй, я тебя вчера видел. По ящику. Ты там суетился что-то за Главным. А вот не слышал, это точно. Все больше молчишь, по телеку…

— Ладно, слушай, у меня к тебе дело есть.

— Естественно есть, стал бы ты просто так звонить.

— Да ну тебя, может быть, я тебя выпить зову.

— Ага, конечно, то-то тебе не с кем. Да и не пью л особо.

— Я тоже не особо. Просто от коньячку не откажешься, я полагаю.

— Не откажусь.

— Тогда открывай дверь.

— Какую дверь? — Кофе распространяло по всей квартире одуряющий аромат.

«Все-таки надо телефон протащить к столу, пил бы сейчас кофеек и соображал бы легче», — Константин принюхался.

— Какую… — В трубке на момент замолчали. — Квартира номер 56. Вот ее и открывай. Ты ведь дома.

Это прозвучало как утверждение.

— Давай, Орлов, — продолжал Толокошин. — Я у тебя за дверью стою. С коньяком.

— Вот те два, — сказал Константин, вешая трубку на рычаги. — Коньяк с утра…

И пошел открывать дверь.

— Я вот помню, Макаревич что-то там говорил про правильную, с его точки зрения, закуску к коньяку.

— Ну-ну, — промычал Толокошин, обгрызая дольку лимона и блаженно жмурясь при этом. Коньяк действительно был хороший,

закуска была вкусной, лимон кислым. Сидели уже часа полтора. И кроме туманных предложений «подумать насчет государственной службы», Константин Орлов ничего пока не услышал. Александр Степанович тянул время.

— Так вот, по его мнению, есть только две закуски. Такая печенюшка…

— Крекер.

— Как угодно, хоть крекер, хоть кракер, такая печенюшка, на которую сверху положили какую-то там лабуду, смешанную с чем-то…

— Ничего себе описание,

— Не важно это, главное во втором рецепте…

— Слушаю.

— Второй вариант был такой: на кружочек лимона кладется ложечка икры. Черной.

— Ничего себе, Макар дает…

— Да, я тоже задумался.

— Ерунда это все. — Толокошин взмахнул рукой. — Будет все.

— Что все?

— Ну, икра там… Коньяк… Ананасы…

— Ананасов в шампанском нет, не пролезают, — пробормотал Костя, но гость не услышал.

— И рябчики тоже будут…

— А вот этого не надо.

— Не любишь рябчиков?

— Не то чтобы не люблю. Просто история с поглощением ананасов и жеванием рябчиков кончается обычно плохо. День последний и приходит буржуй.

Толокошин засмеялся:

— Ну да, я и позабыл, что ты у нас слегка коммунист.

— Я не коммунист. Просто буржуев не люблю.

— Понимаю.

— Если бы ты тогда не в экономический пошел, а со мной на философию в МГУ, то тоже бы их терпеть не мог. Нелюбовь к буржуям — это такая прерогатива философского движения.

— Собственно, я не особенно жалею.

— Я догадываюсь. Так что же ты мне предлагаешь?

— Конкретно по пунктам?

— Как хочешь. — Константин налил еще одну рюмку.

— Ну, в принципе, все зависит от того, чего ты хочешь. Почти что все. Нет, ну, расстрелять Чубайса, конечно, нельзя…

— Вот так всегда, сначала подманят, а потом бряк…

— Да ладно тебе, он столько лет рубильником руководил, должен же был кто-то заставить народ платить по приходящим счетам. — Толокошин покосился на Орлова и махнул рукой. — Ладно тебе, ладно. Не буду про Чубайса. Ну, нельзя его трогать. А так, что хочешь. Моя благодарность не будет знать пределов… в пределах. Или как там было?

— Благодарность будет безграничной, в пределах разумного.

— Во! Именно так.

— А чего ты хочешь?

Толокошин засунул лимончик в рот, почти не жуя, проглотил и вытер руки о салфетку. Костя понял, что сейчас разговор пойдет о серьезных вещах.

— Ты про Липинского слышал?

— Конечно.

— А про то, как он уходил за рубеж, слышал?

— По ящику долго трещали. Слышал.

— На что это похоже? По-твоему. — Александр Степанович взял в руки бутылку, повертел ее, снова поставил на стол, потрогал бороду. То ли волновался, то ли делал вид. За долгие годы работы в политике Толокошин знал цену и притворному волнению, и притворной твердости.