Новый Мир
Шрифт:
– Это. Очень. Нехорошо. Говорить такие вещи про советскую власть, - с расстановкой говорил Шанов, и его негромкий голос страшно контрастировал с его же действиями и воплями Дмитрия.
Дмитрий продолжал выть, откуда только дыхания хватало…
– Боримир, не надо!
– тонко воскликнула Наталья.- Пожалуйста, не надо…
Шанов снизу верх бешено глянул на нее, она вздрогнула. За все то время, что Шанов делил с ними жилище, она ни разу не замечала за ним никаких особенных человеческих эмоций. Он всегда был ровен, сдержан, спокоен. Даже улыбался он крайне редко, скорее
– Уйди, - сказал он, как траками лязгнул, - Уйди.
– Не надо, - тихо, очень тихо повторила, почти прошептала она побелевшими губами.
– И не собирался, - сквозь зубы проскрипел Шанов.
Он разжал руки. Дмитрий растекся по полу как медуза, тонко подвывая и бесцельно шевеля безвольными конечностями.
Шанов встал, повел головой влево-вправо, словно сбрасывая маску злобы и ненависти. Повернулся к Наталье. Теперь он снова был сдержан, спокоен, ничто не напоминало о едва не случившемся смертоубийстве. Разве что чуть участившееся дыхание.
– Не Боримир, - сказал он.
– Боемир.
Сверху вниз он взглянул на Дмитрия, поджал и без того тонкие губы, брезгливо толкнул его ногой.
– Сейчас пойдешь домой и протрезвеешь. Завтра придешь к участковому и подробно расскажешь все о своем недостойном поведении. Примешь суровую и справедливую кару. Что там тебе намеряют, исправительные работы, кажется. Если не выполнишь, и если еще хоть раз появишься здесь, я тебя и пальцем не трону. Я тебя сдам в органы за антисоветскую пропаганду и клевету на товарища Сталина. По пятьдесят восьмой. Да еще и в военное время. Все.
Не оборачиваясь, он прошел к себе и аккуратно закрыл дверь.
Избитый Дмитрий уполз, спотыкаясь и поминутно падая на четвереньки, охая от режущей боли. Аркаша вернулся в кровать, он тихонько, как мышонок лежал под одеялом, только сверкали темные глазенки, наполненные слезами.
Наталья прибрала в коридоре, протерла замызганный пол, подняла сброшенные вещи и одежду. Снова хлопнула дверь, Шанов шагнул на порог, в пальто, сжимая в руке потертый чемоданчик коричневой кожи, в другой шляпу, готовый к дальней дороге.
– Боемир, - окликнула она, еще не зная, что скажет потом и зачем вообще затеяла этот разговор.
– Да?
– вежливо, обезличенно отозвался он.
– Простите, Боемир, - неожиданно сказала она.
– Он, Дима… Он не всегда был таким…
– Возможно, - все с той же холодной вежливостью ответил он.
– Имеет значение не какими мы были, а какие мы есть. Так меня учил… один очень умный человек.
– Он был хорошим, добрым, очень любил Аркашу. Писал стихи и песни, издавался в газетах, работник творческого труда. У него были тяжелые времена. Он начал понемногу пить.
– А потом и помногу, - закончил он за нее.
– Наталья… э-э-э?…
– Степановна.
– Наталья Степановна, мне это просто неинтересно. Свою судьбу вы выбрали сами. И сами допустили, чтобы эта пьянь
– Боемир… не надо так с ним. Он исправится.
С минуту он внимательно изучал ее. С холодным ранящим любопытством…
– Надо, - сказал он, наконец, и в его словах она услышала жестокий приговор.
– Я не сдал его чекистам только из-за вашего сына. Но в следующий раз сдам и прослежу, чтобы получил минимум пять лет. Хороший срок для исправления.
Вопрос был исчерпан. Быстрым и решительным шагом он направился к выходу, поправляя шляпу на ходу.
– У вас нет жалости, - бросила она ему в спину.
И неожиданно, уже занеся ногу над порогом, Шанов остановился в пол-оборота к ней. Сейчас он был как в их первую встречу - темное пальто с высоким поднятым воротником, низко надвинутая широкополая шляпа, и горящий взгляд в узкой щели между ними.
– Наталья, я впервые убил человека в тринадцать лет. Как вы думаете, у меня есть жалость?
И не дожидаясь ответа, вышел.
Глухо щелкнул закрытый на два полных оборота замок.
Спускаясь по лестнице, Шанов глянул на часы. Вот и одиннадцать. Машина должна быть уже внизу. Может быть, пьяная морда не вняла голосу разума и решила устроить засаду? Было бы интересно…
Он усмехнулся про себя, пытаясь прогнать досаду. Весь сегодняшний вечер был одной сплошной ошибкой, точнее сразу тремя. Первой было само вмешательство. Надо было просто позвонить, ведь телефон под рукой. Один звонок и через несколько минут буян поехал бы в милицию.
Второй - несомненно, драка. Он и сам не понимал, что на него нашло. Но при виде испуганного лица ребенка и поклепе на святое, будто какая то мутная волна нахлынула, вымывая остатки здравого смысла, оставив только слепящую ненависть. И желание как следует прочистить вырожденцу мозги.
И напоследок он разоткровенничался совсем уже не к месту. Спрашивается, зачем ей знать подробности его биографии? Порисоваться захотел? Зачем?… Перед кем?…
Слишком много промахов, тем более за раз. Наверное, сказывается работа без выходных и возраст. Тридцать шесть - не много, но не при его образе жизни. Врачи предупреждали, что все его переработки, травмы, раны и работа без отдыха, на износ, со временем скажутся именно так - повышенная утомляемость и потеря душевного равновесия. Надо будет показаться врачу. Пусть пропишет каких-нибудь таблеток и микстур. Только ведь врач может и на лечение отправить, вдруг тревожно подумалось, а это сейчас совсем не к месту. Только не сейчас. Сейчас он нужен стране и партии.
К черту врачей, надо попробовать чуть больше отдыхать (хотя откуда взять время?…) и жестче себя контролировать. Обратиться к медицине никогда не поздно.
И уже подходя к машине, он подумал, а глаза у нее красивые. Зеленые, как морская вода. Вспомнилось Черное Море, однажды они выезжали на отдых всей семьей почти на целое лето. За год до того как все началось. Родители, сестра, брат Петр… Сколько лет прошло, а хрустальная гладь чистейшей прозрачнейшей воды с изумрудным отливом осталась в памяти, глубоко похороненная под остальными воспоминаниями, но не забытая.