Новый Мир
Шрифт:
Посланник остался один на один с хозяевами комнаты, дачи и страны. Он никогда не видел никого из них в живую, но узнал сразу всех.
Молотов, нарком иностранных дел. Маленков, глава правительства. Берия, руководитель разведки и главный куратор военного производства. Великанов, рулевой Госплана. Шапошников, начальник Генерального Штаба СССР.
И Сталин. Как обычно, в своем полувоенном френче, но против обыкновения без трубки.
Посланник еще успел мимолетно удивиться, почему нет Жукова. Предполагалось, что нарком обороны будет непременно, зато не будет Шапошникова. Надо полагать, слухи о его болезни были сильно преувеличены. Впрочем, возможно, вождь не считал возможным
Все шестеро молча сидели на своих местах, неотрывно глядя на посланника. Ни слова, ни жеста, ни звука, хотя бы полслова. Они просто ждали. И тогда он понял, что имел в виду Хейман, когда говорил об очень особенных людях. Здесь не было ни неформальной обстановки веселого и шумного бардака, характерного для заведения Хеймана даже в моменты самых жестоких кризисов, ни строгой доброжелательности совещаний у Шетцинга. Даже стандартный холодный ordnung государственной службы ГДР терялся и мерк в сравнении с атмосферой суровой немногословной требовательности, царящей в этом скромном помещении.
Но многолетние привычки, воля и заученный текст по-прежнему были при нем. Посланник напряг и расслабил все мышцы, глубоко вдохнул и резко выдохнул. Шагнул вперед и заговорил на хорошем русском. Вся речь заняла ровно десять с половиной минут.
– …в мои полномочия не входит обсуждение этого вопроса и путей его разрешения, - закончил он.
– Я должен передать ваше принципиальное согласие или отказ от участия в проекте. В случае отказа моя миссия будет немедленно забыта всеми без исключения участниками с нашей стороны. Я закончил.
Он незаметно перенес вес с ноги на ногу, зеркально-гладкий паркет чуть скрипнул. Стояла гробовая тишина. Хозяева кабинета так же молча и неподвижно сидели и внимательно рассматривали его. Наконец Сталин сказал, по-прежнему не отрывая взгляда от посланника:
– Ну что же, товарищи, мне кажется, суть вопроса изложена достаточно полно. Мы вас больше не задерживаем. Бумаги можете оставить здесь.
Посланник, чеканя шаг, прошел к столу, положил стопку папок и вышел.
– Интересная мысль, - задумчиво сказал Сталин.
– Интересная…
– Товарищ Сталин, мне кажется, мысль безумная, - решительно сказал Великанов.
– Просто безумная. Это какой-то авантюризм в квадрате и кубе!
Члены политбюро, словно по команде сбросили чары неподвижности, задвигались в своих креслах, заговорили.
– Товарищи…
Сталин предупреждающе поднял ладонь, одним легким движением создавая тишину и внимание.
– Нам привезли интересные мысли и интересное предложение. Возможно, они бредовые… Возможно… Не будем спешить и немного подумаем над ними. Я предлагаю разойтись и подумать, скажем, три дня. Затем соберемся и уже без спешки, на холодную голову обсудим его.
Глава 8.
В отличие от многих других авиационных частей немецкой Второй Воздушной, "Грифоны" базировались только на бетонных аэродромах. Новомодное американское изобретение, заимствованное русскими, благодаря их торговым связям - металлические сетки, превращавшие дикое поле в аэродром в самые короткие сроки, прижилось и у немцев, но размещать на импровизированных площадках четырехмоторные бомбардировщики немецкие авиаторы опасались. И, в общем, правильно делали.
Молодой командир корабля Карл Харнье размашистой походкой направлялся к желтой "девятке" с незатейливым рисунком из нескольких бомб, обозначающих количество боевых вылетов машины. Его с товарищами сразу готовили на "Грифоны". Таких, несмотря на выпуск военного времени с укороченными программами и усеченными часами гоняли по довоенным нормам, не экономя
Что главное в войне для бомбардировщика, особенно тяжелого бомбардировщика? Казалось бы, лети в строю, как на автобусе, сбросил бомбы по команде старшего группы и назад. Никаких виражей, стремительных атак от солнца, штурмовки на грани столкновения с землей. Но нет. У истребителя один мотор, а у тяжелого "Грифона" - целых четыре, и винтов тоже четыре. А значит глаз да глаз за расходом горючего. Кто на последних каплях домой прилетает, а кому еще висеть над аэродромом в ожидании своей очереди или сразу к соседям. Да и строй держать нужно уметь. Чем лучше его держишь, тем плотнее совместный огонь бортового оружия всей группы, тем выше шансы вернуться домой. А будешь аутсайдером, так и вовсе спишут в замыкающие, а там все просто - лети, отстреливайся, пока патронов хватит, жди, пока очередной спитфайр пушечной очередью поставит точку в твоей летной карьере. А ведь есть еще бомбардирское искусство, когда штурман, глядя в хитрое устройство, рассчитывает параметры сброса бомб. И только попробуй отвернуть или отклонится от его указаний.
Но это лирика, а практика укладывалась в простую математику. На один вылет у тяжелых четырехмоторных приходилось до трех процентов потерь. Казалось бы, три машины из сотни - это немного. Но десять вылетов - тридцать процентов, потеря трети первоначального состава. Экипажам "Грифонов" полагался отпуск после двух десятков вылетов, двадцать умножить на три равно шестьдесят.
– Эй! Харнье! Куда это ты вырядился?
Здоровяк Пинтер был на полголовы выше и в два раза наглее.
– Дай на твоей птичке покатаюсь!
Харнье развернулся, глядя наглецу в переносицу. За Пинтером стоял его экипаж, все как один - здоровенные лбы. Им бы самое место в танковых войсках, а не на самолете, пусть даже таком здоровом, как "Грифон".
– На своей катайся, - сумрачно ответил Карл.
Пинтер был достопримечательностью авиагруппы с приставкой "анти". Как он вообще попал в пилоты и почему до сих пор удерживался в дивизии "Грифонов" было загадкой для всех. "Тощий Пи" был более чем средним летчиком, зато с лихвой компенсировал это мерзким характером и какой-то запредельной, не иначе от дьявола способностью делать огромное количество мелких пакостей и не попадаться. Выбрать какую-нибудь жертву и по-мелкой отравлять ей жизнь было смыслом существования Пинтера, его хлебом и воздухом. Бить его было как-то несолидно, да и трудно технически, жаловаться начальству - бесполезно. Поговаривали о больших берлинских и марксштадских знакомствах и связях, благодаря которым невзрачный и противный персонаж пролез в авиацию и держался в ней до сих пор.
В последнюю неделю Пинтер цеплялся к Харнье и его машине. Было от чего, за своим агрегатом Карл следил как за отцовским наследством, гоняя техников и не гнушаясь самому лезть под железное брюхо в рабочем комбинезоне, а машина "Пи" представляла собой жалкое зрелище - неопрятная, в потеках масла, жрущая бензин как свинья помои.
– Слышь, доходяга гамбургский, как со старшими разговариваешь? Сейчас по лбу получишь, хе-хе.
Руки Харнье сами сжались в кулаки. Стоявший в нескольких десятков метров командир эскадрильи не обратил на конфликт никакого внимания. Или не захотел обратить. Карл схватил противника за плечо, но был отброшен в сторону ударом в грудь. Вскочил, озираясь по сторонам в поисках чего потяжелее, благо там, где самолеты, всегда под рукой что-нибудь подходящее.