Новый Мир. № 2, 2000
Шрифт:
— Ага-ага, — подбодрил Печенкин, подаваясь вперед.
— «Он… ужасен, — продолжил секретарь еле слышно. — Он носит под пиджаком двадцатизарядную „беретту“ и ест рыбу руками, вытирая их время от времени о ковер, на котором возлежит во время трапезы».
Печенкин смущенно улыбнулся и попытался деликатно вступить с автором статьи в полемику:
— Все правильно… Не умею я есть рыбу ножом и вилкой. Да и невкусно так… А он ел! И что получилось? Да если бы я свою грязную лапу в его чистую пасть не засунул… Читай дальше, ага…
Прибыловский криво улыбнулся:
— «Парадоксом является то, что с такими людьми, как Печенкин, связываются
— Дались им эти уборные! — взорвался вдруг Владимир Иванович. — Гадить, что ли, они сюда приезжают? Читай дальше…
Прибыловский кивнул и, словно перед прыжком в воду, набрав в грудь воздуха, прочитал:
— «Россия — последняя великая нация, которая думает, что она последняя великая нация».
Печенкин смущенно крякнул и подбодрил секретаря-референта:
— Читай — интересно…
— Я… не могу… — еле слышно доложил Прибыловский.
Владимир Иванович посмотрел на него внимательно и поверил.
— Тогда я сам. Мне вообще-то перевод принесли, но ты же знаешь, я читать — не очень… — Он пододвинул к себе листок с текстом, посадил на кончик носа очки и, водя по строчкам пальцем, нашел нужное место. — «Россия — последняя великая нация, которая думает, что она последняя великая нация. Вернувшись из своей поездки по России, Александр Дюма назвал русский народ ребенком, которому, чтобы повзрослеть, предстоит пережить не одну революцию. С тех пор прошло полтора столетия. Русские постарели, но не повзрослели. Россия — старый ребенок, обреченный на новые революции. Возможно, когда-нибудь эти слова станут синонимами: Революция и Россия». — Печенкин отупело смотрел в листок с текстом. У белого как мел Прибыловского мелко дрожал подбородок. — Революция… Россия… — забасил Печенкин, словно кому жалуясь. — Да что он знает о России, замухрышка французский! — Он поднял глаза на секретаря-референта, сорвал мешающие очки, с хрустом смял их в кулаке и повторил: — Что он знает о России?
— А вы? Что вы знаете? — зашептал Прибыловский, и из глаз его неожиданно брызнули слезы. — Что вы вообще знаете? — продолжил он уже на крике. — Разве это не правда? А как вы витрину в фотоателье разбили? Забыли? Зато я не забыл. Россия — ну и что? — Слезы буквально заливали лицо секретаря-референта, но он продолжал обличать: — Если сто раз за день не повторите — Россия, то не спите потом, наверно! Средство от бессонницы для вас — ваша Россия! Патрик еще не все сказал! А я скажу! Вы — дикарь! Поэтому вы рыбу руками едите! И в туалет вам все равно в какой ходить, грязный или чистый! Потому что — дикарь! И все вы здесь дикари! И никогда как люди жить не будете. Замухрышка… Да вы ногтя Патрика не стоите. А мы… Я… Я и Патрик… Мы с Патриком… Он мне не друг… Он мне
Печенкин долго сидел в своем кресле, пытаясь осмыслить произошедшее, но это ему, кажется, не удавалось. Тогда он поднялся, стал думать стоя, но только развел руками.
Пребывая в состоянии оторопелого изумления, Владимир Иванович вышел из кабинета и чуть не наткнулся на секретаршу Марину. Печенкин поискал глазами, куда бы сесть, и медленно, осторожно опустился на край низкого кожаного дивана.
— Марин, а что, Прибыловский — голубой? — спросил он шепотом.
Секретарша улыбнулась улыбкой Джоконды и промолчала.
Владимир Иванович пожал плечами.
— Да мне-то, в принципе, все равно… Неожиданно просто…
И Печенкин ссутулился, втянул голову в плечи, спрятал ладони между колен и сделался вдруг маленьким и жалким.
Марина посмотрела на него сверху сочувственно и ласково, вздохнула и проговорила:
— Эх, Владимир Иванович, Владимир Иванович, ничего вы вокруг себя не понимаете!
Печенкин еще ниже опустил голову и мелко покивал, несомненно соглашаясь с таким о себе мнением. Казалось, он засыпал — как намаявшийся ребенок или уставший от жизни старик. Марина не двигалась, боясь его потревожить, но Печенкин вдруг сильно вздрогнул, встряхнулся, поднял голову и заговорил деловито-озабоченно:
— Значит, так, Мариночка…
В руках секретарши мгновенно оказались блокнот и ручка.
— Значит, так, — повторил Владимир Иванович и продолжил: — Мне… в кабинет… сейчас… водки… ящичек…
— Водки вашей? — спросила Марина, записывая.
— Любой, — кротко ответил Владимир Иванович и добавил: — Воды, и побольше… Любой тоже, только без газа… И это… соды питьевой, а то изжога что-то замучила… — Он замолчал, вновь задумавшись.
— Все? — спросила Марина, и в голосе ее появилось то легкое раздражение, которое часто бывает у официантов, когда заказ бессмысленно затягивается.
Печенкин поднял глаза и внес в свой заказ поправку:
— Нет, водки, пожалуй, два ящичка…
Глава тридцать вторая
ЭЙ, ЕСТЬ ТУТ КТО?
И все-таки они полетели на белоснежном своем красавце «фальконе» — отец и сын Печенкины, и это были счастливейшие, сладчайшие мгновения их жизни! Небесная твердь над головами потемнела, как синее стекло, а пшеничные квадраты полей внизу выбелились солнцем, и это зримое ощущение верха и низа настраивало на торжественный лад, радовало и веселило.
Они взяли с собой в дорогу еду, сперва насыщающую душу, а уже потом тело, еда эта лежала в беспорядке на столе: халва, вобла, конфеты «Мишка косолапый», вареная картошка и малосольные огурцы, кильки в томате, розовый зефир, копченая курица, хала с маком и жаренные в масле пирожки с повидлом. А еще они взяли с собой в дорогу два ящика пепси-колы, и, когда, встречаясь с воздушными потоками, их легкий «фалькон» вздрагивал, бутылки дружно и бесстрашно позвякивали.
— Летим, Илюха! — закричал Владимир Иванович и изобразил пальцами викторию или по-нашему козу. — Лети-им!