Новый Мир. № 10, 2000
Шрифт:
Прозу же — боюсь. Дурная закономерность: что нравилось в первом чтении (привычно азартном: это уже в крови), во втором — уже не так. Уже не проскакиваешь некоторые фрагменты (иногда довольно длинные) — потому что энергия словесной стихии (что ценю, может, более всего) тянет дальше и дальше, а останавливаешься и с горечью понимаешь: пустоват фрагмент, необязателен, на вырез просится. Как говорит один знакомый мой компьютерщик: «Делитировать бы это!» (Кнопочка «Delete» на клавиатуре, как всем известно: «уничтожить, убрать».) Я имею в виду чтение абсолютно вольное, а не редакторское; когда я работал в «Волге», перечитывать по два-три раза было обычной обязанностью. С целью. С мыслью: достойно ли журнала? И правило было общее: рукопись,
Исключения радуют. И подтверждают давнюю мысль: хорошего автора один раз читать нельзя. Валерий Володин, например, с первого раза для кого-то вообще непрочитываем. Андрей Дмитриев, перечитанный, не кажется таким «густым» (это некоторых по первости пугает), а если словам иногда тесно, то мыслям известно что.
Раз, два — и обчелся? Да нет, просто раздражает обязаловка триад, горячих пятерок и десяток. Не хит-парад.
На самом деле радостей и при первом чтении не так уж много, поэтому, когда что-то понравится, звонишь об этом где только можешь. Из последних примеров: «Ланч» [7] Марины Палей. Очень понравилось. На всех углах хвалил. Но когда предложили написать несколько строк («Писатель о писателе» называется), второго чтения убоялся. Вдруг, как это было уже, не так понравится или вообще разонравится? Дело опасное.
7
«Волга», Саратов, 2000, № 4.
К тому же с этой повестью у меня связана совсем другая история, которая вроде ко всему вышеизложенному имеет весьма отдаленное отношение, но не будь этой истории, то и вышеизложенное не появилось бы.
Герой «Ланча» в букинистическом магазине находит книгу, которую он «сам бы хотел написать». Текст книги приводится.
Мне же, когда я читал Марину Палей, показалось, что она сумела написать то, что я хотел. И теперь уже не важно, обоснованным было это ощущение или нет. Само возникновение его важней обоснованности. Мне показалось даже, что в «Ланче» есть воплощение того, о чем в упомянутом уже очерке Горького Толстой с усмешкой мечтал (цитирую по памяти): «А я о женщинах всю правду перед смертью скажу. Скажу, прыгну в гроб и захлопнусь крышкой: достань меня тогда!»
Сейчас-то мне думается, что в «Ланче» правда эта бытовая (у героя, не у автора), да и не в ней одной дело.
Дело — для меня — в совпадениях. Почти одновременно прочитал я повесть Володина «Исчезнувший» (подзаголовок: «Повесть о настоящем человеке») [8] . И опять увидел то, о чем хотел написать — и, собственно, пишу уже.
Тут бы успокоиться. Ведь ясно, что у всех — так, да не так. О том, да по-другому. Но тут еще одно совпадение. За обедом я читаю. И, как правило, никогда — новое. Плохо ли это новое, хорошо ли — волнует слишком, лишает обеденного благодушия. Я беру обычно читаное-перечитаное, знаемое почти наизусть, что попадется. И вот попался Достоевский. «Братья Карамазовы». Скажете: однако! А чего однако-то? Ужасающая норма человеческой психики: общение с одним и тем же произведением искусства начинается с катарсиса, продолжается тем, что называют «эстетическим наслаждением», а кончиться может смирным удовольствием. Довольством даже. Не только по себе сужу: слышал человека, который со смущением признался, что «Архипелаг ГУЛАГ», из-за которого он когда-то уснуть не мог, перечитывает теперь на ночь с удовольствием и умиротворением. С аппетитом то есть. Каково?
8
«Волга», Саратов, 2000, № 2–3.
Но на этот раз я аппетита был лишен. Потому что и в «Братьях Карамазовых» увидел
…А то, что я писал, мыслилось романом. Имя было дадено. Сначала одно, потом другое, окончательное. Оно на обложке «Нового мира» постыдно заявляло о себе. «А В ЭТО ВРЕМЯ»! Красиво! Многозначительно! И написано было уже достаточно много. Даже очень. Осталось, в сущности, страниц тридцать — сорок.
По еще одному совпадению, которое я считаю счастливым, работа была прервана в силу разных причин на два месяца. До этого же — пресловутая энергия заблуждения, без оглядки, без сомнений.
И когда я получил возможность закончить и начал работу, как всегда, с перечитывания написанного, понимал все яснее и холоднее: нет романа — и не будет. И ни при чем тут Марина Палей, Валерий Володин и Ф. М. Достоевский, хотя и им я благодарен. Не в том дело, что они написали то, что я хотел. Другое, в общем-то, я хотел. Не вышло. А не было бы этих двух месяцев, не будь у меня возможности второго ясного чтения («свежая голова» — в редакциях говорят) — дописал бы сдуру, а с еще большего дуру попытался бы опубликовать.
Нет романа. Само собой, это даже хорошо, потому что на нет и суда нет, а от судейства беспрестанного утомляешься очень. И нет чувства провала, тотальной неудачи, исписанности и т. п. Кстати, если кому интересно, могу признаться, что вероятность исписаться душой не приемлю, но умом — принимаю. Может быть. Года на два. А то и лет на десять. А то и навсегда. Все может быть. Переквалифицируюсь если не в управдомы, то… В общем-то почти уже и переквалифицировался, но пока не хочется об этом говорить.
Если что и беспокоит — чувство неловкости. Нормальное чувство неловкости человека, взявшегося за гуж и отошедшего с извинениями. Вот и стал думать об извинениях, рассуждая, каким образом их поделикатнее оформить и поместить на страницах журнала, который с моей подачи обманул читателей. (Усмешку вашу понимаю, но смиренника обездоленного не буду изображать, читатели у меня есть, пусть и немного, я знаю это твердо и благодарно — и это очень помогает жить.)
Пришло же в голову другое: о пользе второго чтения вообще. Всем полезно — и Думе, естественно, и каждому отдельному человеку. Что и получилось вместо плача и авторской исповеди. Как в одном из диалогов того самого романа, которого нет:
— Спасибо за невнимание!
— ???
— Потому что вечно я ляпну что-нибудь не то!
Хотя именно доброжелательному вниманию тех, кто меня читает, кого я безмерно уважаю, я обязан своим решением — трудным, веселым и окончательным.
24 июня 2000.
Фазиль Искандер
Понемногу о многом
Случайные записки
Похмелье — смена страдания, как форма отдыха психики.
Надо ли было выходить из гоголевской шинели, чтобы попасть в сталинскую шинель?
Человек, согрешивший против другого человека, в своем покаянии должен испытать страдания, превосходящие страдания человека, против которого он согрешил. Только в этом случае он имеет шанс быть услышанным.
Предают не только из соображения выгоды или злобы на человека, которого предают. Чаще всего предают, чтобы почувствовать себя значительным в момент предательства, вершителем судеб.
Метафизическую карикатурность цели Наполеона Толстой передает через физическую карикатурность жестов и слов Наполеона. И он прав. Читатель, легко воспринимая физическую карикатурность Наполеона, начинает понимать карикатурность его метафизической цели. Что и требовалось доказать.