Новый Мир. № 10, 2000

Журнал Новый Мир

Но почему же он не бежит на Запад? Здесь это просто. Он же так хотел… Что изменилось, мне этого уже не понять…

А надо мной он, собственно, и не подшутил — просто напомнил о себе, показал класс.

Солнцев Роман Харисович родился в 1939 году. Закончил физмат Казанского университета. Автор книг «День защиты хорошего человека», «Две исповеди», «Имя твое собственное» и др. Печатался в журналах «Новый мир», «Нева», «Юность». Живет в Красноярске.

Сергей Хомутов

У темной двери

* * *

Угрюмое время грызет кирпичи, — Ты слышишь прерывистый скрежет в ночи, Ты видишь зазубрины каменных стен, — Печальней давно мы не видели сцен. Но только ли время? Не мы ли, не мы ль Полмира истерли в холодную

пыль, Полмира до красной крупы истолкли, Добро, остальное еще не смогли. И смотрим с дебильно-умильным лицом, Как рушится храм или попросту дом… Вбиваем, вбиваем за клинышком клин, Вот так и живем — от руин до руин.

* * *

Неужели не будет спасения? — Вопрошаю, не зная кого. Бесполезны мои угрызения, Если слово молитвы мертво. Мы посты позабыли и празднества Превратили в единый содом, Мы добились безбожного равенства, Не предвидя, что станет потом. Не лампадно уже и не ладанно Среди наших задумчивых мест. Прошлой ночью со Спаса негаданно Пал, обрушился на землю крест. Чаша выпита или не допита, Кто ответит и есть ли ответ? Все величье вселенского опыта Сведено до мгновенных примет. Диким тленом безверья подточенный, Мир теряет остатки души. Хорошо еще крест позолоченный Не стащили в утиль алкаши. Что за веру народ исповедует? Убивает, крадет, предает… Что за этим предвестьем последует — Рухнет храм или небо падет? Где слова дорогие, насущные, — Их сказать бы себе поутру. Только губы мои непослушные Каменеют на черном ветру.

* * *

В мире людном, гудящем, как вече, Звездной ночью и солнечным днем Как живется тебе, человече, Замурованный в теле моем? Я пойму твои мысли, быть может, Не таясь в отрешенной тиши, Что печалит, мучительно гложет, Откровенно, открыто скажи. Кто ты — сгусток безмолвья и речи, Отзвук неба и вечных могил? Слишком много противоречий Ты явленьем своим породил. Кто ты — свет удивительной силы, Что возвысит собой бытие, Или тьма, что меня поглотила И присвоила имя мое?

* * *

Мы пришли сюда случайно, — Слуги жалкого наследья, И стоим у темной двери, Сделать не решаясь шаг. В тихом здании часовни Прошлые живут столетья И сегодняшние мыши По сырым углам шуршат. Может, и не делать лучше Этого слепого шага, Мы никто уже на свете Для молитв и для мышей. В нашей сумочке холщовой Плещется дурная влага И еще хранится много Всяких низменных вещей. Знать, не будет в наших судьбах Никакой уже находки, Не забрезжит в наших душах Прошлого заветный свет. Возле старенькой часовни Разопьем бутылку водки И пойдем своей дорогой, На которой Бога нет. Переполнены крамолой Аж до самых до печенок, Все из пустоты и брани Да каких-то мертвых фраз. Из глубокой тайной норки Выйдет маленький мышонок И, творя нам вслед молитву, Перекрестится за нас.

* * *

Зрелых

годов касание Четко вполне уже. Тихое созерцание Стало милей душе. Прочь суету бумажную, Каменную тщету!.. Снова тропою влажною К дальним полям иду. Словно бы там, За далями, Там, в уходящем дне, Пламя исповедальное Вдруг засветилось мне. То озаренье высшее, Где за стремниной лет, Тьму до конца испившая, Жизнь переходит в свет.

Алексей Слаповский

Второе чтение

Вместо романа

Есть очень домашние книги: мы помним их чуть ли не с рождения, они стоят все в том же шкафу, на тех же полках — много лет. У одного из моих друзей таковы тридцать томов Горького. Почитывать он их начал еще в детстве, серьезно читать — в юности, а потом, не имея пополнения в маленькой своей библиотеке из-за отсутствия денег, перечитывал не раз и не два. Возможно, он один из лучших специалистов по Горькому в стране. Как читатель, а не филолог. И читатель умный. Горького он полагает писателем если не великим, то очень большим. Тут ведь — по-милому хорош. Он расположен к этим синим томам, они уютны ему, он дружески находит в них многое, что другой, даже и профессиональный, читатель в первом чтении (или во втором, стремительном — с целью) не заметит. И когда он цитирует что-либо наизусть из прозы Горького или — особенно часто — из его пьес, я поневоле внимательно вслушиваюсь и думаю, что в своем достаточно прохладном отношении к замечательному пролетарскому писателю не так уж и справедлив. Не взяться ли на досуге? Впрочем, «В людях», «На дне», очерк о Льве Толстом и без перечитывания считаю произведениями превосходными.

Меня вообще легко разлакомить: услышал, например, восторги другого мною уважаемого человека по поводу перечитанного им Василия Шукшина, взялся с ожиданием и сам. Не за все, конечно. «Любавиных», как и когда-то, чуть тронул — и отложил. «Я пришел дать вам волю» — тоже. Слишком помню свое первое и крепкое неприятие истерично кающегося народолюбивого кровопивца. Но вот — рассказы. И тут сплошь и рядом подстерегало разочарование. Досада: лучше б не перечитывать. Социальность проклятая оставила многие из них там, в том времени. Монотонная чудаковатость жизнелюбивых «чудиков», однозначность красномордых начальников, продавцов, бригадиров… Не знаю… Вдруг споткнулся, обрадовался: очень интересно! А рассказ имеет подзаголовок: «шутка». Значит, автор сам почувствовал: непривычное что-то. Или редакторы подстраховались. Шутки же, которые заведомо шутейны, — «До третьих петухов», «А поутру они проснулись» и проч. — не развеселили. На месте заманчивых двойных смыслов увиделся опять-таки социальный подтекст. Результат: убежденный ранее, что Шукшин, во-первых, писатель, а во-вторых, режиссер и актер, я сейчас склонен думать: нет, в кино интересней получилось. Сошлось многое: лицо, голос, слова, характер. Личность, не обуженная литературной «проблематикой». (Впрочем, делить на ипостаси, конечно, нельзя.)

Не новость: не мне одному эти вторые (третьи, четвертые) чтения приносят немало огорчений, но немало и радостей. А перечитывают многие; новых авторов никто (или почти никто) не знает. Литературные журналы практически недоступны, книги современных российских писателей выходят мизерными тиражами. В домах появляется литература чаще всего лоточная. Покупаются покетбуки с криминалом и эротикой, лечебники, эзотерика, несколько модных авторов-беллетристов.

Поэтому домашние старенькие библиотеки и прививают вкус и привычку ко второму чтению. И это дело, в общем-то, хорошее. Не взаглот и взахлеб, как бывало в шестидесятые (полуслепые машинописные копии, по ночам), семидесятые («Наш современник», смелость народная), восьмидесятые и девяностые («возвращенные» и новоявленные). Этот захлеб и заглот, кстати, тоже поверяется перечитыванием. Я при переезде на другую квартиру долго разбирал старые комплекты журналов (на 200 рубликов-с выписывали при зарплате 140–160 — в пору, когда деревья были большими, а рубль рублем), решая, что делать с теми, которые держал из-за текстов, а тексты давно уже имею в книгах. И невольно зачитывался чем-нибудь. Тот же «Современник». Пробуждение героев Распутина на Матере, в тумане, когда не поймут они, живы или уже в раю, — хорошее место. «Привычное дело», увлекшись, так и прочел от первой до последней строки. От «Усвятских шлемоносцев» трудно оторваться: ритм завораживает. «Царь-рыба» как хороша! — чумазые эти детишки у котлов с ухой, плоды хмельной любви один раз в год пирующей северянки, приговорка их: «Не уси усёного!» — замечательно…

Много и не замечательного, и на тех же страницах или соседних, но не хочу об этом.

Но чтобы кто-то сейчас сейчасного, извините за выражение, современного автора перечитывал — не слыхано и не видано этого. Даже если читатель его считает неплохим, даже если и вообще замечательным. Но… Как-то не утвердилось еще повсеместно, что он действительно замечательный. Не ошибаюсь ли я, думает читатель? Не потрачу ли время зря, доверившись обманчивому первому удовольствию?

Я и сам такой. Исключение: стихи перечитываю, которые люблю, независимо от того, в каком времени автор. Включая тех поэтов (обоего полу), которых знаю лично.