Новый Мир ( № 12 2007)
Шрифт:
смотрят те, кто любит тебя, а меня ни во что не ставит.
Пойдем в поле. Авель, слышишь? Пойдем в поле!
По бревну, над ручьем, текущим по дну оврага,
вверх по скату, по тропке, не замедляя шага,
по пологим, заросшим терновником склонам,
по холмам, на которые серебристо-зеленым
облаком роща легла, вцепившись корнями
в
очерчен контур святилища, над которым внятно
Голос звучал: “Каин! Бери свою жертву обратно!”
Идем, торопись, уже недолго осталось,
скоро начнется ливень, чтоб кровь быстрее впиталась
вместе с проклятьем земле, что кровь твою примет.
Хорошо, что погибель твою никто у меня не отнимет.
Пойдем в поле, Авель, слышишь? Пойдем в поле!
* *
  *
Как бы то ни было, мы остались и продолжали пить
в подвале “У Зоси”, где негде шагу ступить,
где бетонная лесенка коротка, но крута,
мочиться выходят рядом под чугунные ворота.
Литая виньетка — “тысяча восемьсот девяносто пять” —
покрашена рыжей краской с потеками. Не поднять
груз прошедшего. Лучше смотреть, как сгущается сизый чад,
как забавно окурки “Примы” из пепельницы торчат.
Там был этот Шурик из Бельц, который сидел на полу,
взяли под руки, вывели, прислонили к стволу
ближайшей старой акации и вернулись к столу.
И Шурик остался один. И больше никто никогда
его не встречал. Ему не звонили. Стыда
никто не испытывал. Разве что в день Суда
о нем напомнят компании. Во успении вечный покой.
Очередной подсудимый переносицу трет рукой,
слышит “Шурик из Бельц” и думает — кто такой?
И ангел с мечом говорит: “А ты угадай!”
Переулочек в честь поэта, написавшего: “Дай,
Мария!” Владимир страдал, а ты — не страдай.
Потому что тебя поведут к себе и дадут,
и ты возьмешь, как умеешь, и останешься тут
еще на
колбасным сыром, под вечер выходя в гастроном.
Боль в дурной голове щелкает, как метроном.
А потом грай ворон из привокзальных крон.
Ты лыка не вяжешь. Тебя привели на перрон
с визой и чемоданами. Иерусалим. Хеврон.
Но этот Шурик из Бельц — куда подевался он?
* *
  *
Волокут Перуна, ох, волокут, слышен рокот вод.
Перуна бросают в Днипро головой вперед.
Он плывет, что твое бревно, обратив к облакам
плоский раскосый лик, вызолоченный ус.
Он и есть бревно, но сумел сохранить народ,
который пришлые греки прибрали к рукам.
По головам греков, аки посуху, грядет Иисус.
Огромный крест стоит на зеленом холме.
Перун плывет, и вот что у него на уме,
вот что у него на деревянном уме:
Крест тоже дерево. Два бревна.
Дивиться нечему. Эта страна
привыкла кланяться дереву, камню. Грома раскат
людей повергает в дрожь.
Ложь у них нарасхват.
Любую правду перетолкуют в ложь.
Я был елдак, торчащий из выпуклости земной.
Смотри, Преемник, что стало со мной.
Я хранил народ, и Ты сохранишь народ.
Но настанет и Твой черед,
настанет и Твой черед.
Перун плывет, и толпы неверных чад
глядят с холмов и кричат, кричат,
галдят с холмов и кричат: “Давай
выплывай, Боже, давай выплывай!”
Запрокинув лик к темнеющим, закипающим небесам,
Перун выплывает, Днипро течет по златым усам,
гремит на порогах, охватывает острова,
по которым волнами ходит высокая высохшая трава.
* *
  *
Не стройте домов у моря! — он говорит.