Новый Мир ( № 12 2005)
Шрифт:
Ермолаева Ольга Юрьевна родилась в Новокузнецке, окончила режиссерско-театральное отделение Московского института культуры. Долгие годы плодотворно заведует отделом поэзии в журнале “Знамя”. Автор поэтических книг. Живет в Москве.
* *
*
Б. Р.
Барин, под самым солнцем, под облаком журавли
в
Рифейский гений с зашитым ртом в приисковой прибрел пыли,
манкируя бездной пространства — где Сетунь, а где Исеть?
Учебный они нарезают, прощальный за кругом круг:
о, как далеко под крылами я в дымке земной плыву.
Я так же, как Вы, любила в инее виадук,
горящую на огородах картофельную ботву,
лиственные порталы, рушащиеся вдруг,
в башне водонапорной робкий счастливый свет.
Я так же, как Вы, испытываю оторопь и испуг,
не понимая, сколько мне детских конкретно лет.
Вашей то грубой, то нежной музыкой чищу слух
и от чифиря постмодерна отдраиваю бокал :
это не рюмка; у бабок моих, у забайкальских старух,
так звался сосуд при ручке — немерено чаю вмещал…
Пленительные мерзавцы отдали б за глаз-ватерпас
всех баб, и все причиндалы, всё это х..-мое;
не знают, как, милый барин, тоскует по Вам/по Вас
целующая деревья, Вам преданная ОЕ.
…Упавший со звезд ребенок всегда тянет руки в ночь;
а шрам на щеке — не с разборки, — от саночек в детстве след.
Составила Вашу книгу: ошеломительны мощь,
стремительность восхожденья, исторгнутый горем свет.
* *
*
За Волгой, ударившись оземь, кувыркаючись, как головня,
он не дает мне заснуть, просвистав сквозь лесной океан…
…Когда ты вспомнишь младенчество, воспитанник мой, каштан,
то над собой увидишь склонившуюся меня.
Такую
целующую у ели сизо-вишневый фетр,
к Манежу в авто скользящую, как в детстве на санках с гор,
в той дальней земле, где царствуют лиственница да кедр;
меня, на чужие рукописи ухлопывающую жизнь,
“стоять!” — с интонацией ротного себе твердящую вслух,
с издевкой, с “г” малоросским цедящую слово “трагизьм”,
живущую, как с пробитым легким солдат-лопух,
запомни меня большой, молоко несущей ежу…
С ночной сигареткой и чаем — печально мое торжество.
А тот, неотрывно глядящий, не знает, что я ухожу,
что я, ему улыбаясь, благословляю его.
* *
*
…Он пашет на той же волне и безумно созвучен со мной,
а всем остальным, как мадам аравийских пустынь,
закрывшись до глаз, лепечу: “Проходи, мой сахиб, стороной.
Да, именно ты. Отвали, и отвянь, и отзынь!”
Никто никому, да, никто никому не родня.
Близки лишь вагоны, где литеры “Д.В.ж.д.”…
И не неприятно теперь уж мне слово “фигня”,
и Унгерна фотку спросила спроста о дожде.
И тут же барон отрядил водяные полки
бить в жесть подоконников на Патриарших прудах…
…Да, только один соразмерен, как слепок руки,
вполне равнодушен ко мне и всецело в трудах…
И это отрадно. Он дальше прорвется, чем я,
поскольку цветет, не впуская ни дребезг, ни лязг,
как дикий пунцовый гранат средь кладбищенского забытья,
нет, как золотистый шафран в азиатских предгорных полях.
Единственный, с кем говорю как с маньяком маньяк,
а впрочем, с ним можно и не говорить никогда:
ведь самодостаточен в поле бумажном пасущийся знак
и от кислорода не требует клятв боевая подруга — вода.