Новруз
Шрифт:
— Похоже, что случилось несчастье, — покачал головой отец. — Не последовал ли уездный начальник дорогой мингбаши. Идем скорее, как бы не нагрянули полицейские.
Он схватил меня за руну и потянул в сторону кузницы, открывавшей ряд мастерских. Здесь было тихо и безлюдно. Горны и очаги затухли; окалина у наковален лежала остывшей россыпью; готовые и еще не отбитые, даже не согнутые подковы валялись на пороге. Их бросили второпях, даже не окунули в воду. Но молотков, лезвий для серпов и кос не было. Их прихватили с собой кузнецы.
Странно было видеть кузнечный
Из-за хлебного ряда показалась толпа людей. По казалась и сразу же хлынула стремительным потоком вдоль проходов. Люди бежали нам навстречу, ничего не видя перед собой, ни перед чем не останавливаясь Я невольно прижался к стене кузницы, чтобы не оказаться в русле этого потока и не быть смятым. То же сделал и отец.
Кажется, люди что-то кричали, но ни одного слова я не понял, так как все сливалось в один звук, и он напоминал гул водопада. Лица бегущих были искажены страхом. Мокрые от пота, запыленные с ног до головы, люди напрягали последние силы, чтобы успеть скрыться от преследователя. Видимо, за ними кто-то гнался, иначе нельзя было объяснить такое паническое бегство.
В толпе я увидел брата.
— Манзур-ака! — крикнул я что было мочи. — Папа, там Манзур!
Отец поднял руку.
— Сюда, сынок!
Манзур отделился от толпы и так же, как и мы, прижался к стене.
Едва поток поредел, отец повел нас к мастерской Манзура. Именно повел. Измученный вконец, брат едва волочил ноги. Когда мы вошли в медницкую, Манзур упал на супу и закрыл глаза. Тело его расслабленно сникло, только правая рука по-прежнему твердо сжимала огромный паяльник.
— Что там было? — спросил отец.
Не сразу ответил Манзур. Ему, видимо, стоило труда преодолеть усталость.
— Они стреляли…
— В вас?
— Да.
Отец выглянул из мастерской, прислушался к гулу, потом сказал строго:
— Останьтесь здесь… Я скоро вернусь.
Я бросился было за отцом — такой страх меня обуял, что секунды не мог оставаться в мастерской, — но он погрозил пальцем:
— Сиди.
И исчез за углом.
Манзур лежал как мертвый — это тоже было страшно.
— Манзур-ака! — позвал я.
— Что тебе?
— Вам не больно?
— Нет, не больно, но жжет внутри… Терпения нет… Он застонал и заворочался.
— Я принесу воды.
— Ты что? Пост… — с отчаянием произнес Манзур.
— Нет уже никакого поста… Отец и я пили сегодня…
— Лжешь?
— Да провалиться мне на этом месте. Хотите, еще выпью? — Я выбежал из мастерской, зачерпнул из ближнего арыка полную тюбетейку воды и заторопился обратно. Манзур все еще лежал на супе, но не казался таким бесчувственным, как прежде. Глаза с удивлением и даже с надеждой смотрели на меня, особенно на мои руки, державшие тюбетейку с водой.
— Вот, — сказал я, поднося к губам влагу.
— Не надо, — остановил меня Манзур. — Дай сюда!
Рука его тряслась, когда он принимал от меня тюбетейку, — жажда была страшная, и противостоять ей
— Значит, отец пил? — еще раз спросил Манзур.
Ему необходимо было подтверждение. Я кивнул охотно.
— Да, да!
— Да простит всевышний! — прошептал брат и припал жадно к воде. В эту минуту он все позабыл и обет, данный богу, и страх перед карой.
Через некоторое время вернулся отец. С его плеча свисал хурджун, наполненный всякой мелочью.
— Зачем это? — поинтересовался Манзур.
— Чтобы не умереть раньше времени — ответил отец хмуро.
Неужели можно насытиться чаем и солью?
— Придет время, когда о щепотке соли будешь молить господа.
Люди все еще бежали мимо мастерской, правда, уже не плотной толпой, а небольшими группами. Некоторые останавливались, чтобы передохнуть немного, прислонялись к стенам, вытирали обильный пот. Отец пытался выведать у них новости, но они но отвечали, лишь сокрушенно махали руками и шептали молитвы.
— Да, не утолив жажды, расплескиваем воду, — загадочно произнес отец. — А плата за нее будет велика…
Ночь без рассвета
Все ждали сумерек. Как будто могло что-то измениться после захода солнца. К вечеру жара действительно спала, длинные тени легли на город, но страх не исчез. Жители укрылись в домах. Если днем мне казалось, что улицы словно мертвы без своих обычных звуков и красок, то перед закатом они на самом деле вымерли. Ни души. Появись чужой в городе, он без сомнения принял бы Джизак за опустошенное селение.
Сумерек все ждали еще потому, что был ноет. Пить и есть можно было лишь с заходом солнца. О снятии запрета извещал муэдзин Аширмат-суфи, кричавший на всю махаллю:
— Аллаху акбар! Аллаху акбар!
После крика муэдзина все окрестные мечети начинали молитву, наступало время принятия пищи. Она была уже разложена на дастархане, а касы наполнены водой.
Пали сумерки. О еде мало кто думал в этот день, но всем хотелось, всем нужно было услышать голос муэдзина — спокойный, неземной, напоминающий о существовании бога и его могущественной силы. Молчал муэдзин…
Часов ни у кого не было. Никто не знал, пало ли время вечернего намаза или еще нет. Одному суфию Аширмату доверялась эта тайна. Что же он медлит? Ожидание становилось беспокойным, а потом тревожным. Не отвернулся ли аллах от джизакцев, не проклял ли? Крика! Крика муэдзина! Вот что сердцами требовали люди.
Темнота стала сгущаться. А с ней увеличился и страх.
Все с благодарностью вспоминали вчерашний день, такой обычным, главное, спокойный, завершившийся вечерней молитвой. Помню, мы сидели перед грудой лепешек, перед чашей со сладкой нишалдой и ароматными персиками. А матушка еще готовила нам манты и машхурду. В арыке, под струями воды, набиралась холода дыня. Взрослые, возможно, не испытывали радости от созерцания яств, ничего особенного на дастархане не было, но мы, дети, на все смотрели зачарованно и глотали слюнки. После голодного дня не терпелось положить скорее все это в рот.