Новруз
Шрифт:
Долго бы так судили мингбаши женщины, если бы но распахнулась калитка и во двор но вбежал отец. Мы сразу догадались, что отец несет какие-то важные и даже страшные вести. В глазах его был тот самый ужас, который я заметил в ночь встречи с волками.
— Воды! — крикнул он, раскрывая широко ворот рубахи. — Скорее воды!
— А как же пост?
— Э-э! Бог простит нам. Не до поста теперь…
Отец вообще-то не был особенно ревностным слугой всевышнего, ну а сегодня вольность его проявилась в полную меру.
Мать подала касу воды, и он при всех осушил ее и потребовал вторую.
Пока он пил, матушка
— Вы видели мертвого мингбаши?
— Да, — нехотя ответил отец. — Лежит около своего дома… Растерзанный.
— О боже!!
Мать закрыла ладонями глаза, будто увидела сама труп Мирзаяра. Она была очень жалостливой и впечатлительной.
— Уж лучше бы его не убивали, — сказал отец с раздражением. — Если бы народ стал свободным после смерти Мирзаяра, то кровь смылась бы с рук мстителей. А сейчас это только утоление жажды, которая снопа станет мучить нас с новой силой. Весь Джизак двинулся к Пятиречью искать уездного начальника. Не дай бог, найдут его — новая кровь прольется, и ужо по смыть ее ничем и никогда. Лишь нашей собственной кровью…
— А где ваша лошадь? — вдруг вспомнила матушка.
Отец махнул рукой, давая этим понять, что лошади больше нет.
— На ней уехал сын Мурдашуя Урдуш…
— Зачем же вы отдали?.
— Попробовал бы я не отдать! Он схватил ее за узду и потребовал, чтобы я слез с седла. «Мы едем в Пятиречье повидать господина правителя. Если ты защитник мингбаши и его хозяев, то сиди на своей кляче, если сочувствуешь народу — отдай нам», — так сказал сын Мурдашуя. В руках его была острая теша, которой он. грозно размахивал перед моим лицом. Теперь мы уже не увидим ни сына Мурдашуя, ни нашей лошади. Лысый правитель, я думаю, встретит народ не поклоном и сдобной лепешкой…
Слушая отца, матушка да и соседи горестно качали головами, вытирали слезы.
— Однако надо идти, — сказал отец. — На базаре все осталось без присмотра.
— Зачем лезть на острие ножа! — запротестовала матушка. — Пусть судьба сама присмотрит за вашим чаем и солью, если суждено жить.
— Чай, бог с ним… Мастерские сыновей твоих открыты настежь. Они и огонь небось не успели погасить в горнах…
Матушка схватилась за голову.
— Ушли?
— Да, ушли в Пятиречье…
Не то стон, не то вопль вырвался из груди матушки.
— Лучше бы мне не родить их в муках, чем теперь терять…
— Погоди, ташкентская, — мрачно произнес отец, теребя свою небольшую бородку и глядя в землю. — Ничего еще не случилось с ними и, дай бог, не случится. Не они одни пошли, весь народ.
Успокоить матушку было нелегко, да и чем успокоить: сыновья ее вместе с толпой джизакцев направились к канцелярии уездного начальника. А там войска, готовые при первом сигнале об опасности открыть огонь по восставшим.
— Зачем вы пустили их?
— Что ты говоришь! — рассердился отец. — Кто может остановить человека, который вместе с народом поднимается на борьбу? Это его дело. Он с сердцем советуется, и не с соседом и даже не с отцом… Дай мне хурджун и пару мешков… Да поскорее!
Плача, матушка вынесла требуемое, но не сразу подала отцу.
— Пусть пропадет все, — сказала она. — Пусть последний чапан сгорит,
— Наша жизнь записана в книге судьбы, и от нас ничего не зависит… Будем надеяться… Назиркул, пошли! — позвал меня отец. — Одному трудно успеть везде.
— Не пущу! — взмолилась матушка.
— Ты голову потеряла от страха, ташкентская. На базаре тихо и ничто не угрожает нам… Идем, сынок!
— Не подходите к толпе!
— Толпа уже у канцелярии уездного начальника…
Мы оставили плачущую матушку и вышли на улицу. Около нашего дома действительно никого не было, но со стороны базара доносился шум. Отец не обратил на него внимания и зашагал торопливо по аллее Каландарханы. Я едва поспевал за ним.
Уже на первом перекрестке нам повстречались люди. Вооруженные палками, кетменями, топорами и косами, они возбужденно говорили о чем-то. Но я не заметил, чтобы они шли в сторону Пятиречья, наоборот, кажется, возвращались оттуда. Впрочем, определить направление было трудно. Люди то сворачивали на аллею, то покидали ее. Это были те самые джизакцы, что несколько дней назад выразили свое недовольство действиями мингбаши и покинули соборную мечеть. Они же защитили дядю Джайнака, когда полицейский Садык пытался арестовать его. Сегодня они были хозяевами города — ни элликбаши, ни полицейских не видно на улицах. Не знаю, какими представляются восставшие города читателю, возможно, он сам видел их и даже участвовал в событиях, я знал только Джизак. И знал именно таким: налит с неба полуденное солнце, все обожжено его неумолимыми лучами, воздух будто дрожит от напряжения, и даль колеблется. Черно-синие тени, острые и короткие, вдавились в белую пыль и кажутся подпорками стен и дувалов. Несмотря на обилие людей, возбужденных, шумливых, движущихся, город будто мертв. Обычные краски, звуки исчезли: нет ни каравана, медленно и равнодушно шагающего по улице, не слышно скрипа арб, стука молотков в кузницах, крика продавцов. Исчезли с улицы чачваны женщин и загорелые лица мальчишек. Смолк веселый ребячий смех. Даже каландары попрятались. Джизак больше походил на осажденный город, чем на восставший. Все чего-то ждали, к чему-то готовились.
Миновав мастерскую по изготовлению арб, мы с отцом вышли к дому Мирзаяра — именно здесь пролегала дорога на базар. Сразу я не понял, что произошло: улицу и дом нельзя было узнать. Двери выломаны и отброшены, на улице валяются вещи мингбаши. Книги, тетради, просто листы бумаги, исписанной и неисписанной, рассеяны по дороге. В арыке и на берегу лежат курпачи, подушки, коврики — то, на чем сидел, решая судьбы джизакцев, Мирзаяр. Сам он — в пыли. Темная, ни на что не похожая груда мяса и костей. Лишь по рукам и ногам можно догадаться, что это человек. Властитель города, вчерашняя гроза джизакцев!
Мы с отцом прошли, сторонясь мертвого. Но кто-то впереди нас бросил в мингбаши камень и выругался:
— Будь проклят, злодей!
Камни падали часто, потому что целая груда валялась около тела Мирзаяра. И мертвый он был ненавистен людям.
Перед самым базаром отец остановился. Со стороны западных ворот мчалась группа всадников на взмыленных конях. Они были хмуры и злы. Главное — молчаливы. Отец попытался задержать одного из них.
— Что там случилось? — крикнул он.
По верховой не ответил, даже не придержал коня, пролетел мимо.