Новоорлеанский блюз
Шрифт:
— После вас, — произнес он, пропуская Сильвию вперед.
В полутемном кабинете глазам Сильвии потребовалось некоторое время на то, чтобы адаптироваться к сумеречному свету, проникавшему через окно, а ее носу — на то, чтобы привыкнуть к застоявшемуся воздуху, в котором были смешаны привычные и какие-то экзотические запахи. Джим в это время шарил руками по стенкам.
— Вы не видите выключатель? — спросил он, но Сильвия не ответила. Она пристально и не отрываясь смотрела на сидевшего на стуле у окна человека, ноги которого покоились на письменном столе. При скудном освещении она видела лишь его силуэт, густые пряди вьющихся
— Вы живая, настоящая? — спросил мужчина, затем затряс головой, как бы пытаясь придать смысл только что заданному вопросу. — Нет, а впрочем, это не важно. Вы Сильви? Или Сильвия?
— Меня зовут Сильвия.
То, как мужчина обратился к ней, ее поразило. Она была уверена в том, что они никогда прежде не встречались; и ее задела его фамильярность.
— Разве мы знакомы? — поинтересовалась она.
В ответ мужчина улыбнулся; и улыбка его была зловещей, иронической и в то же время печальной.
— Я был другом вашего прапрапрапрапрадедушки, — приглушенным голосом произнес он. — А здесь я для того, чтобы вернуть долг. Все это было очень давно. Но он был великим человеком.
Сильвия стала медленно поворачивать голову, чтобы встретиться глазами с Джимом, однако ее взгляд все еще был прикован к этому чернокожему человеку. Затем она перевела взгляд на Джима и поразилась — его лицо было искажено гримасой какого-то комически утрированного изумления, как на скверных моментальных фотографиях; его лицо, глаза и рот вытянулись в ширину.
— Муса, — произнес Джим сдавленным шепотом.
— Джим, — ответил закулу,и лицо его озарилось белозубой улыбкой. — Я знал, что вспомню твое имя, как только увижу тебя! Спасибо, Тулоко, за то, что ты наконец-то объявился! Я боялся, что еще одну галлюцинацию мне не выдержать — я наверняка потеряю разум; а если встречусь еще хоть с одной проституткой, то потеряю пальцы на ногах.
— А что, черт возьми, ты делаешь здесь?
— Я пришел, чтобы поговорить с тобой, Джим, — зловещим голосом произнес Муса. — Мы должны отправиться на юг.
IV: Тонго-герой
Зиминдо, Замбави, Африка, 1998 год
Вождь Тонго Калулу шел из деревни Зиминдо на юг, имея при себе лишь небольшой кулечек с гаромда несколько глотков кашусу,плескавшихся в такт шагам на донышке бутылки из-под кока-колы. Его ноги знали, куда он идет, а вот его мозг все еще не получил информации из доступного файла с маркировкой «Отложено до принятия решения». Вот такое это было путешествие.
Тонго никогда не чувствовал себя таким одиноким; он не осознавал, что одиночество может быть таким губительным и болезненным, словно личинка мухи путси,которая вылупляется у тебя под кожей, жрет твои внутренности и в течение одной недели делает из тебя калеку. Вот уже восемь дней миновало с того дня, когда Муса исчез неизвестно куда, а вождь тоскует о нем словно о брате. Шипамп,
— Какая свадьба без закулу? — риторически вопрошал старик. — Мэйве,Тонго! Такую церемонию отвергнут предки! Это все равно что nay паус макадзи— весело, но никакого смысла.
Но Тонго никого не слушал, потому что, пока они говорили, Кудзайи укладывала вещи, готовясь к возвращению в город.
А шесть дней назад Кудзайи уехала. Она села на ранний утренний автобус (с таинственным названием «Номер 17, In memoriam» [104] , и, провожая ее, Тонго смотрел ей вслед с веселым выражением лица к вящему удовольствию любопытных селян, наблюдавших за проводами.
104
В память чего-либо (лат.).
— Это только потому, что нет Мусы, — объяснил он. — Она ведь ждет ребенка, и мы решили, что Кудзайи лучше всего быть вблизи больницы. Мой ребенок отважный и смелый. Ему не терпится скорее вылезти наружу, так что она скоро вернется.
И селяне понимающе кивали головами и одобряюще говорили: «Умная мысль» и «Ты правильно поступил, вождь», хотя точно знали, что вождь беззастенчиво врет: ведь разве закулуне сказал, что Кудзайи в течение по крайней мере двух недель необходим постельный режим?
Все шло наперекосяк в тот злосчастный день, когда Тонго встретился с соблазнительной Бунми Дуровойю (иначе Кореттой Пинк), профессором этноархеологии Чикагского Северо-Западного университета. Тонго грызло жгучее чувство вины за все случившееся тогда, и даже его напускное благочестие, благодаря которому он смог убедить себя в том, что не сказал и не сделал ничего предосудительного, не принесло ему облегчения. Если Кудзайи (а она, вполне возможно, и сама изменила) не могла доверять ему, то как в этом случае должен поступить нормальный муж? И хотя такая чувствительность казалась слишком уж неискренней (даже для Тонго), ее эхо было достаточно громким и продолжительным, чтобы заглушить все разумные доводы.
Тонго рассматривал все события того дня сквозь призму своего эгоизма. Он вспомнил, как вошел в спальную хижину и увидел Кудзайи, корчившуюся от боли на залитой кровью постели. Он вспомнил, как сильно он запаниковал; как закричал, что есть мочи, призывая на помощь закулу,вспомнил те часы, когда он, словно в агонии, ходил взад-вперед в ужасе от того, что его жена вот-вот перешагнет порог жизни и смерти. Он вспомнил руки Мусы на своих плечах, его подбадривающие банальности; вспомнил, как отмахнулся от предостережения закулуне делать поспешных шагов, даже тех, которые кажутся необходимыми для его страждущей жены.