Новик
Шрифт:
– Тогда пробуй. Вечером посмотрим – сколько их получилось сделать. Сразу и решим все… - сказал он. Пожелал Илье удачи да отправился дальше. Ему требовалось также проведать Марфу, которая осваивала весьма непростое дело учета. Для ее в целом гуманитарной головы – адский ад.
Подошел.
Взял несколько листов бересты. Пробежался по ним глазами.
– Ты нас под монастырь подвести хочешь? – тихо прошипел он.
– А что не так?
– Ты зачем так числа пишешь?
– Ох… - только и выдавила она, осознав свой косяк.
– Перепиши нормально.
– А с этими листами что делать?
– Соскреби. Если не удастся, то сожги после переписывания.
– Поняла, - понуро повесив голову произнесла она.
Парен же, покачав головой и поцеловав ее напоследок, направился к Евдокии, которая сидя у котелка внимательно за ними наблюдала.
– Как у тебя дела, мам? – максимально добродушно спросил он.
– Помощи дочери не хватает, - с легкой издевкой ответила она. – Вон – баклуши бьет. Бездельница.
– Она занимается делом.
– Да какое это дело? Кому какая польза от ее возни с этими закорючками?
– Ты сама в этом виновата.
– Я?!
– Недосмотрела за дочерью. Вот кто и сглазил или еще какую пакость навел. Да и потом. Неужели тебе было непонятно, что она не притворяется? Что действительно не понимает и не умеет? Отчего не учила добре?
– Не верила, - серьезно произнесла Евдокия. – Да и какая это волшба, если от нее грамоте обучаются?
– Чего не ведаю, того не ведаю.
– Да? А мне тут сказывали – с волколаком ты совладал зимой.
– Устинка с Егоркой языком мелят, что метлой метут?
– Потрепаться они здоровы, - согласилась Евдокия, усмехнувшись. – Сказали, еще что ты тому волколаку предложил мир и братание. Да он не согласился.
– Брешут. И про волколака, и про братание.
– Мы с тобой одной крови, ты и я. – произнесла Евдокия. – Не твои ли слова?
– Слушай. Не нужно повторять всякие глупости за этими бестолочами. Они от страха тряслись в землянке, так что мне не ведомо, что им почудилось. А про волколака я уже тогда им сказал – сие глупость.
– Не поэтому ли ты крепостишку ставишь? Не нового ли их прихода боишься?
– Есть существа по-страшнее волколаков.
– Кто же?
– Татары. Разбойники. Да даже свои собственные поместные дворяне, что с ума попятили от жадности.
Евдокия зло зыркнула, но промолчала.
– Не расскажешь, что ему воевода посулил?
– Нет.
– Петр мертв. Воевода уехал. Какой смысл молчать? Я хочу знать, к чему готовится. Ты ведь понимаешь, Петра твоего подставили под удар. Кто-то воеводу настроил против него. Он ведь в сотники метил. Не так ли? Понимаешь, что произошло?
Евдокия отвернулась. Молча.
Андрей с минуту подождал. Пока не догадался присесть рядом и не обнять ее. И теща зарыдала. Тихо. Просто чуть подрагивая.
– Его сгубили. Свои же. – вкрадчиво произнес Андрей.
И Евдокия не выдержала, начав подвывать, схватилась обоими руками за лицо.
– Что они ему сказали?
– Если бы я знала, - давясь слезами ответила она. – Он ничего мне говорил.
– Совсем ничего?
– Да. Он был словно одержим. Глаза горели. А сам словно не свой.
– Ясно, - примирительно добавил Андрей. – Я по осени в Тулу собираюсь. Если хочешь – поедем вместе. Зазимуешь у брата.
– И дочь оставить?
– Так вы с ней как кошка с собакой. Зачем тебе такая боль?
– Какой бы ни была, а все – моя дочь.
– Тогда тебе с ней помириться нужно.
– Нужно… - кивнула она. – А ты про волколака верно говоришь? Или меня успокаиваешь?
– Дались они тебе!
– Чую беду я. Мне надысь мать снилась. Манила. Сказывала, что соскучилась.
– Вздор это. – уверенно произнес Андрей. – Священники говорят, что верить снам не стоит. Ежели на утро благодати нет, то это не от Бога. Это Лукавый развлекается и душу бередит.
– Может и так. А все одно – чую беду. Не хочу ее одну оставлять.
Андрей кивнул.
Он не понимал – играла Евдокия или нет. А если играла, то в чем и зачем? Но ее эмоциональное напряжение чувствовалось. Но главное, он осознал, что снова чушь сморозил.
Ситуация достаточно сложная была.
Выйдя замуж за Петра Глаза Евдокия перешла в его семью и род. Ее старые родичи остались родичами, но род она сменила.
Муж умер. И его вдова «прицепом» отъехала в род Андрея, который взял в жены ее дочь. Строго говоря это было не обязательно. Просто ее братик, ставший старшим в роду, без всякого стеснения посадил сестренку на шею этому выскочке в качестве мелкой мести. Да и ему подспорье – все лучше, чем содержать еще одного человека. Считай балласт. Хотя Евдокия могла остаться и в его роду. Ничего такого в этом не было.
Так вот.
Отказ Евдокии зимовать у брата можно было растолковать по-разному. Можно, как позор для женщины, которую по факту выгоняют. При определенном желании это и как вызов через оскорбление расценят. А можно и как позор Андрея, набравший людей и не потянувший их по финансам. Как ни крути – ничего хорошего.
Понятно, если бы у Прохорова сына все было «тепло и сухо», а Евдокия приехала бы к брату с богатыми подарками, да не в первую же зиму, а через парочку, то да. Никаких бы вопросов. Сейчас же такая поездка выглядела очень подозрительно и неприятно…
– Ты твердо решила оставаться?
– Да.
– Тогда попробуй ее наставить на путь истинный. Видишь же – безрукая стала после того чародейства злодейского. Только осторожно, прошу тебя, осторожно. Ты думаешь ей приятно в пятнадцать лет чувствовать себя бестолковой коровой? Просто показывай. Как ребенку малому. Терпеливо. И не кричи на нее.