Новеллы
Шрифт:
– Учитель, - сказал Аполлоний, - должно быть, у вас какое-нибудь опасное внутреннее повреждение. Во время константинопольских междоусобиц я убедился, что внутренние раны куда вредоноснее наружных. Но не пугайтесь, ваши раны я заговорю магическими заклинаниями.
– И думать не смейте!
– возразил старик.
– Это великий грех. Лучше приблизьтесь ко мне все трое и сделайте милость, разотрите меня в тех местах, где я ушибся всего больнее.
Они исполнили его просьбу и не отстали, пока не протерли у него всю кожу на спине и на пояснице.
А затем отправились втроем разносить происшествие по городу.
– На, милейший Буффальмако, выпей за здоровье Эпикура и его последователей.
А надобно сказать, что мессер Гвидо принадлежал к секте эпикурейцев и тщательно собирал доводы, опровергающие бытие божие. Он имел обыкновение утверждать, что люди умирают точно так же, как животные.
– Буффальмако, - добавил молодой вельможа, - я подарил тебе кошелек в награду за тот удачнейший, исчерпывающий и поучительный опыт, который ты проделал, когда отправил на небо старика Тафи и тот, чувствуя, что его мощи возносятся в эмпиреи, визжал, как недорезанная свинья. Из этого я заключаю, что он отнюдь не полагался на посулы небесного блаженства, которое и в самом деле мало достоверно. Как кормилицы баюкают сказками детей, так были посеяны толки о бессмертии смертных. Чернь верит в то, что она верит этим толкам! Но по-настоящему она не верит им. Удары действительности рассеивают вымыслы поэтов. Достоверно одно лишь наше невеселое бытие. Это и разумеет Гораций Флакк 53, говоря: "Serus in coelum". ("Попозднее (вернись) на небо" (латинский))
3. Мастер
Усвоив искусство составлять и употреблять мастику и краски и постигнув секрет, как писать лица по достойному подражания образцу Чимабуэ 54 и Джотто, юный Буонамико Кристофано, флорентинец, прозванный Буффальмако, покинул мастерскую своего учителя Андреа Тафи и обосновался в квартале сукновалов, близ дома Гусака. Было это в ту пору, когда итальянские города, подобно дамам, жаждущим носить платья, затканные цветами, полагали свою честь в том, чтобы расписывать картинами свои храмы и монастыри. Щедрее и расточительнее всех городов была Флоренция, благодатный край для живописцев. Буффальмако умел придать своим изображениям живость и выразительность. Конечно, по красоте рисунка он был несравненно слабее божественного Джотто, зато умел пленить неистощимостью веселой выдумки. Немудрено, что вскоре он получил немалое количество заказов. От него одного зависело в короткий срок добиться богатства и славы. Но ему куда важнее было развлекаться в обществе Бруно ди Джованни и Нелло и растрачивать на пирушки все заработанные деньги.
Как раз в ту пору настоятельница Фаэнцской женской обители, обосновавшейся во Флоренции, задумала украсить фресками монастырскую церковь. Услышав, что в квартале сукновалов и чесальщиков проживает искусный живописец по имени Буффальмако, она послала к нему своего управителя уговориться насчет картин. Согласившись на предложенную цену, мастер принялся за работу. Он велел поставить в монастырской церкви леса и по непросохшей штукатурке принялся с необычайной выразительностью живописать
При виде страждущих матерей и убиваемых младенцев они не могли удержать вопли и рыдания. Буффальмако изобразил грудного ребеночка, который лежит запеленатый под ногами солдата и улыбаясь сосет свой палец. Монашенки просили помиловать хотя бы этого.
– Пощадите его, - говорили они живописцу,-постарайтесь, чтобы он не попался на глаза убийцам!
– Из любви к вам, дражайшие сестры, постараюсь защитить его, как могу, - отвечал добряк Буффальмако.
– Но убийц обуревает такая ярость, что трудно будет удержать их.
Когда они говорили: "Он такой хорошенький!" - Буффальмако предлагал сделать каждой еще лучшего.
– Покорно благодарим!
– смеясь отвечали они. Настоятельница тоже пришла удостовериться, что работа ведется должным образом. Это была знатная дама по имени Узимбальда. Она отличалась суровостью, высокомерием и бдительностью. Увидев мужчину без плаща и шапки, одетого, как ремесленники, только в рубаху и штаны, она приняла его за подмастерье и не стала с ним разговаривать. Пять-шесть раз приходила она в часовню и неизменно заставала одного этого малого, который, как она думала, умел лишь растирать краски. Под конец она выразила ему свое недовольство.
– Любезный, попросите от моего имени вашего хозяина, - сказала она, чтобы он сам изволил работать над картинами, которые я ему заказала. Мне желательно, чтобы они были написаны его рукой, а не каким-то учеником.
Буффальмако и не подумал назваться, а, наоборот, вошел в роль бедного подмастерья и смиренно ответил синьоре Узимбальде, что, разумеется, не в его силах внушить доверие такой высокородной даме, а потому он почитает своим долгом исполнить ее волю:
– Я передам ваши слова хозяину, и он не преминет явиться на зов досточтимой настоятельницы.
Выслушав это заверение, синьора Узимбальда удалилась. Оставшись один, Буффальмако установил на лесах, в том самом месте, где работал, два табурета, а сверху водрузил кувшин. Достав затем из угла, куда засунул их, плащ и шляпу, оказавшиеся случайно вполне сносными, он нарядил в них самодельную куклу; мало того - он засунул кисть в носик кувшина, повернутый к стене. Покончив с этим и убедившись, что чучело довольно правдоподобно представляет рисующего человека, он проворно убрался, решив не показываться до самой развязки.
На следующий день монашенки пришли, как обычно, посмотреть на работу. Но, застав вместо прежнего балагура какого-то чопорного кавалера, не склонного, по всей видимости, болтать и смеяться, они струсили и пустились наутек.
Синьора Узимбальда, тоже пожаловавшая в церковь, осталась очень довольна, увидев самого мастера вместо ученика.
Она принялась вразумлять его и добрых четверть часа заклинала рисовать лица целомудренные, благородные и выразительные, прежде чем заметила, что обращается к кувшину.