Новеллы
Шрифт:
Я не мог обходиться без нее и трепетал при мысли, что могу ее потерять. Лейла была совершенно лишена того, что мы называем нравственным чувством. Однако не следует думать, что она бывала злой или жестокой. Напротив, она всегда была очень нежной и ласковой. Она не была также лишена разума, но ее разум был иной, чем наш. Она мало говорила и отказывалась отвечать на все вопросы, касавшиеся ее прошлого. Она не знала ничего из того, что мы знаем. Зато она знала многое такое, что нам неведомо.
Выросшая на Востоке, Лейла помнила множество индусских и персидских легенд, которые она пересказывала певучим голосом и с бесконечной грацией. Когда я слушал, как
Лейла ответила мне, улыбаясь: "Я стара, это правда". Г-н Сафрак, по-прежнему облокотясь о камин, уже некоторое время не сводил с меня глаз, выражая своей позой живейшее внимание.
– Продолжай, - сказал он.
– Много раз, отец мой, я спрашивал Лейлу о ее религии. Она отвечала мне, что у нее нет никакой и что она не нуждается в религии; что ее мать и сестры были дочерьми божьими и, несмотря на это, не соблюдали никаких религиозных предписаний. Она носила на груди медальон со щепоткой глины, которую, по ее словам, она свято хранила из любви к матери.
Едва я произнес эти слова, как г-н Сафрак вздрогнул, побледнел, быстро шагнул ко мне и, схватив меня за руку, почти крикнул мне в ухо:
– Она сказала правду! Я знаю, я теперь знаю, кем было это существо. Ари, твой инстинкт не обманул тебя. Это не была женщина. Прошу тебя, продолжай.
– Отец мой, я почти закончил. Увы, из любви к Лейле я расторг свое обручение и предал моего лучшего друга. Я оскорбил бога. Узнав об измене Лейлы, Поль от горя чуть не лишился рассудка. Он грозил убить ее, но она кротко ему ответила: "Попытайся, мой друг: я рада была бы умереть, но не могу".
Шесть месяцев она была моей, потом, однажды утром, она мне сказала, что решила вернуться в Персию и что больше я ее не увижу. Я плакал, рыдал, повторяя:
"Ты никогда меня не любила". И она отвечала мне с кротостью: "Да, это правда, мой друг. Но сколько других женщин, любивших вас больше, чем я, не могли дать вам того, что вы получили от меня. Так будьте же мне благодарны. Прощайте". Два дня я находился между отчаянием и состоянием полного безразличия. Затем, подумав о спасении души, я поспешил к вам, отец мой. Вот я стою перед вами: очистите, возвысьте, укрепите мое сердце! Я все еще люблю ее!
Я умолк. Г-н Сафрак, опустив голову на ладонь, был погружен в раздумье. Наконец он прервал молчание:
– Сын мой, все это подтверждает мое великое открытие. Вот когда должна смириться гордыня нынешних скептиков. Выслушай меня. Мы, как и первые люди, живем в дни чудес. Слушай, слушай же! У Адама, как я тебе сказал, была первая жена, о которой Библия умалчивает, но о которой говорит Талмуд. Ее звали Лилит. Созданная не из ребра его, но из той же глины, из которой возник он сам, она не была плотью от плоти его. Она захотела разлучиться с ним. Он жил еще в невинности, когда она покинула его и ушла в те края, где много лет спустя поселились персы, а в те времена их населяли преадамиты, более светлые разумом и более прекрасные, чем люди.
Таким образом, она не была причастна к поступку нашего праотца и не была запятнана первородным грехом. Поэтому ее не коснулось проклятье, поразившее Еву и ее потомство. Она свободна от скорби и смерти. Лишенная души, которая нуждалась бы в спасении, она неспособна ни к добродетели, ни к пороку. Что бы она ни делала, она не творит ни добра, ни зла.
Ее дочери, происшедшие от таинственного союза, бессмертны, как и она, и, подобно ей, свободны в своих поступках и мыслях,
Он с минуту подумал, затем, достав из кармана какой-то листок бумаги, снова заговорил:
– Поздно вечером, после того как я пожелал тебе спокойной ночи, почтальон, которого задержал глубокий снег, доставил прискорбное для меня письмо. Наш первый викарий мне пишет, что книга моя опечалила монсеньора и омрачила ему радость предстоящей поездки в Кармел. Это сочинение, добавляет он, полно легкомысленных утверждений и взглядов, давно уже осужденных учеными-богословами. Его высокопреосвященство не может выразить своего одобрения столь зловредным измышлениям. Вот что мне написали. Но я расскажу о случае с тобой монсеньору. Это докажет его высокопреосвященству, что Лилит существует и что это не мои пустые фантазии.
Я попросил г-на Сафрака выслушать то, что я имею еще ему сообщить.
– Отец мой, Лейла, покидая меня, оставила мне кипарисовый лист, на котором каким-то острым инструментом выгравированы буквы, для меня непонятные. Вот этот листок, похожий на амулет.
Г-н Сафрак взял тонкий листок, который я ему протянул, долго и внимательно рассматривал его и затем сказал:
– Это написано на классическом персидском языке древнейших времен и без труда может быть переведено следующим образом:
Молитва Лейлы, дочери Лилит.
Боже мой, даруй мне смерть, чтобы я могла насладиться жизнью. Боже мой, даруй мне раскаяние, чтобы я могла познать радость. Боже мой, сделай меня подобной дочерям Евы!
Лета Ацилия
Посвящается Ари Ренану.
1
Лета Ацилия жила в Массилии 9 в царствование императора Тиберия. Уже несколько лет она была замужем за неким римским всадником по имени Гельвий, но еще не имела детей и страстно желала стать матерью. Однажды, подходя к храму, куда она шла помолиться богам, она увидела под портиком толпу полуголых людей, исхудалых, изъеденных проказой и язвами. В испуге женщина остановилась на первой же ступени. Лета была милосердна. Она жалела бедняков, но боялась их. К тому же она ни разу еще не встречала таких страшных нищих, как те, что толпились сейчас перед ней: озябшие, истомленные, уронив пустые сумы на землю, они едва держались на ногах. Лета побледнела и прижала руку к сердцу. Она чувствовала, что у нее подкашиваются ноги, что у нее нет сил ни шагнуть вперед, ни бежать обратно, но тут из толпы нищих вышла женщина ослепительной красоты и приблизилась к ней.
– Не бойся, женщина, - сказала незнакомка торжественным и мягким голосом.
– Перед тобой не злодеи. Не обман, не обиду несут они с собой, но истину и любовь. Мы пришли из земли Иудейской, где сын божий умер и воскрес. Когда он воссел одесную отца, уверовавшие в него претерпели великие муки. Народ побил Стефана камнями 10. Нас же священники погрузили на корабль без ветрил и руля и пустили на волю волн морских, чтоб мы в них погибли. Но господь, возлюбивший нас во время земной своей жизни, благополучно привел судно к пристани этого города. Увы! Массалиоты скупы, жестокосердны и поклоняются идолам. Им не жаль учеников Иисусовых, умирающих с голоду и холоду. И если бы мы не нашли убежища под сводами этого храма, который они почитают священным, они уже ввергли бы нас в мрачные темницы. А между тем надо было бы радоваться нашему приходу, раз мы несем с собой благую весть11.