Ностальгия
Шрифт:
— Группы два, четыре, пять! Почему не слышу наблюдателей?! Наблюдатели, мать вашу — живы?
— Я жив, — говорит кто-то сквозь треск.
— Ты — это кто? — злюсь, перескакивая на очередной каменный островок.
— Я — Сито. Четвертая группа. Я на крыше, только тут провалилось все, одно только окно на чердаке свободно.
— Ты вот что, Сито — не забывай докладывать, что видишь. И стрелять не вздумай! Только смотри и докладывай, понял?
— Понял. Вижу взрывы. Пулемет справа бьет. Левый затих вроде. С нижних этажей тоже стрелять начали.
— Понял тебя,
— Сделаем. Ясно, — нестройно отзываются командиры.
Высоко над головой грохот. Вылетает дверь в дыму. Прыгают вниз обломки, стучат по стенам вокруг.
— Из гранатометов садят! — кричит Первый возбужденно.
Нашего новоиспеченного гранатометчика накрыло, похоже. Дьявол, говорил же ему — меняй позицию!
— Это Сито! Бьют из гранатометов!
— Ясно. Не пропусти, как выбегать начнут!
— Не пропущу.
— Это Ясный, вторая группа. У нас тихо, только с чердака постреливают, — докладывает наблюдатель с тыла.
— Давно затихли?
— Минут несколько. Мы им из труб хорошо дали.
— Понял, наблюдай дальше. Группы два, четыре, пять — внимание, возможно, сейчас пойдут на прорыв.
— Ясно. Поняли. Ага.
Вместе с резервом выбегаю во двор. Кто-то присвистывает удивленно — правая сторона дома — одни стены, остальное провалилось к чертям. Двор закидан обломками. Кто-то лежит под кипарисом — не разобрать, кто именно. Жилец, видимо.
— Это Ясный! У нас затихло все — не стреляют больше.
— Это Сито — у меня стреляют. Пулеметы снова лупят. Оба.
Выбегаем за угол. Свист мины. Разрыв осколочной прямо перед воротами. Звон осколков по камню.
— Резерв — ложись! Занять оборону! Все внимание — вон туда. Ты и ты — лечь здесь, наблюдать за тылом, — кричу своей своре. Бойцы расползаются по земле. Щелчки затворов. Страх, неуверенность, азарт, любопытство, жадность, желание свалить ко всем чертям — чего только не льется в мой многострадальный котелок.
— Не дрейфить! Покажем им! Целиться лучше! — подбадриваю криком, который почти не слышен из-за грохота вокруг.
— Ага. Щас… Шнурки поглажу… Шустрый какой… А ничего пацан, не ссытся… Разбежался… Ща как дам по башке… — от многоголосого мысленного хора хочется закрыть уши руками.
— Бегут! Бегут, командир! — истошный вопль Сита.
— Гранаты к бою! — приказываю, и в коммуникатор, — Пулеметчики — готовсь! Прорыв!
И тут же грохот, свист осколков, пламя над головой — залп из гранатометов впереди. Ручные гранаты летят из-за забора, лопаются на середине улицы. Сильный взрыв раскидывает плети колючки — видимо, детонирует какой-то управляемый фугас. И из дыма выныривают неясные фигуры. Одна, две, много…
— Огонь! Огонь! — ору истошно, посылая перед собой длинные очереди. Дьявол, как же мне не хватает автоприцеливания сейчас!
Со страху и потому что в упор, мой резерв лупит так, что залюбуешься. Искры рикошетов от мостовой. Пулеметные трассы чертят дым вдоль улицы. Огонь в упор косит отчаянно бегущих людей.
— Гранатами огонь! — и сам выхватываю
Ворота скрываются в дымных вспышках. Чей-то отчаянный вопль на высокой ноте. Огонь стихает. Впереди — никого. Только продолжает выть раненый за забором. Скулят рядом. Первый. Смотрит виновато, зажав плечо рукой. Зацепило напоследок. Мысли его — собачья вина. Подвел я тебя, тененте дьявол. Боль. Ему так больно, что он только и может, что скулить сквозь зубы.
— Эй, кто тут! Медик есть? — спрашиваю.
— Я медик, — черный, как смоль, коновал разрезает куртку Первого.
— На, прижми, — говорит, подавая марлевый тампон. Все, что он может сейчас сделать.
— Вторая, четвертая, пятая — продолжать беспокоящий огонь!
— Понятно. Сделаем. Ладно.
К выстрелам примешивается какой-то низкий гул. Показалось? Нет вот снова. Теперь уже все удивленно оглядываются. Гул давит на уши. Огонь постепенно стихает.
— Огонь не прекращать! Огонь! — кричу в коммуникатор.
“Вжи— и-и-БАМ-М-М!!” -огненный росчерк вспухает ослепительным шаром на месте комендатуры. Боль в глазах — плазменный разрыв. Крики вокруг. Боль. Как больно! Глаза! Мои глаза! Многоголосый мысленный вопль вот-вот разорвет череп. Тень мелькает над землей. Рев пригибает меня к земле.
— Имперцы! Десант! Продали нас, суки! Валим! Они везде! — несутся суматошные вопли.
Мутная пелена сквозь искры в глазах. Что-то огромное заслоняет свет. От его поступи дрожит палуба под ногами. Яростно тру глаза. Смаргиваю слезы. Рев многоствольного пулемета разрывает мне перепонки. Да это же КОП! Комплекс огневой поддержки мобильной пехоты! Наши!
Стальной верзила с пушкой-конечностью справа и многоствольным пулеметом слева снова с визгом раскручивает ротор. Гремит длинная очередь. Куда он бьет? И тут же понимаю — куда. Бойцы моего резерва, кто где, разлетаются брызгами плоти. Кто-то еще бежит в дым, кто-то со страху или от отчаянья выхлестывает в грудь истукану остатки магазина, искры со звоном разлетаются от его груди. Сопло щелкает коротко и струя огня вырывается из человекоподобной фигуры. Звериные вопли сжигаемых до костей живых существ. Я бы рад закрыть свой череп, но не могу. Чужая боль врывается мне прямо в мозг. Смертный ужас. Ненависть. Ярость. Леденящий страх, лишающий воли. Снова боль. Не выразить словами, как больно. Тонны боли! Километры боли! Гигаватты боли! КОП снова переступает, разворачивает торс. Реактивный выхлоп справа. Яркая вспышка дальше по улице, там, где лежали наши пулеметчики.
— Мы свои! Союзники! — отчаянно кричу, размахивая руками над головой.
Первый опрокидывается на спину, прошитый чьей-то короткой очередью. Неясные быстрые фигуры прыгают в дыму.
— Свои! Союзники! Отряд “Мангусты”! — ору, прыгая навстречу десантникам.
КОП гудит сервоприводом, стремительно разворачиваясь ко мне. И за мгновенье до того, как он испепеляет меня высокотемпературной смесью, я понимаю жуткую правду.
— Шпиены гребаные! Суки! Мы так не договаривались! — хочу крикнуть и, вспыхнув свечой, погружаюсь в глубины доменной печи.