Ностальгия
Шрифт:
Мы уже перестали менять квартиры каждую ночь — город практически наш. С относительным комфортом я устроился в отеле “Копакабана” под надежной охраной целой стрелковой группы. Я хожу на службу, как на посменную работу. Буднично и без страха. В отсутствии постояльцев персонал отеля рад и таким клиентам, как мы. Единственное неудобство — вот уже пару недель нет горячей воды и обед из простой овсянки в ресторане стоит дороже прежнего банкета, но мне плевать — я счастливый обладатель имперской наличности, что регулярно поставляет мне служба майора О’Хара. Каждую ночь после возвращения из очередной стычки, я снимаю стресс и напряжение посредством жарких объятий черноволосых бестий с восхитительно мягкими губами. Посредством этих объятий я пытаюсь передать Шармиле свою страсть
И все— таки я продолжаю чувствовать себя неуверенно. Как-то подозрительно хорошо все идет. Весь мой скудный опыт гласит -если сейчас тебе спокойно — жди беды. Жизнь солдата — сплошные качели. Если не наступил на мину в патруле, не торопись радоваться — завтра снайпер прострелит тебе ногу. Если нарвался на засаду, не падай духом — завтра подвезут свежий сухпай и даже пиво. Убили товарища у тебя на глазах — ну что ж, тем больше шансов за то, что пиво окажется холодным. Я привык быть суеверным. На войне суеверие не самый большой недостаток. Если тебя пнули — не беда, радуйся, что не сломали ногу, если же пинка удалось избежать — смотри под ноги — где-то тут должна быть свежая куча. Может быть, я потому и жив до сих пор. Дурные предчувствия копятся внутри меня в холодный ком.
И вот, наконец, на мой чип падает распоряжение.
— Приступить к выполнению плана “Снегопад”. Блокировать объекты номер шесть, семь и девять и любыми доступными средствами удерживать находящиеся в них силы до подхода дружественных сил — гласит мыслеграмма.
— Началось, твою мать, — думаю я и срочно связываюсь с Лео. Все то время, пока идет соединение, я витиевато и бездумно матерюсь себе под нос, раздувая злость назло мерзкому холодку в животе.
Рано утром — в четыре часа, отчаянно зевая, мы выползаем из своих нор и открыто собираемся на позициях. Чтобы отличаться от революционеров, на наших руках белые повязки. Впрочем, разъяренным жителям все равно, кто мы. Для них мы такие же бандиты, что и с красными повязками. Та же шваль, что разграбила, загадила их город и распугала богатых отдыхающих. Поэтому от греха подальше передвигаемся отрядами покрупнее. Над городом уже вовсю трещат выстрелы, звуки доносятся со всех сторон, вот откуда-то начинает хлопать миномет, потом, словно примериваясь, стучат короткие очереди ручных пулеметов. К моменту, когда мы выбиваем выстрелами двери квартир близлежащих к нашим объектам домов, очереди и взрывы вокруг гремят непрерывно.
Наша комендатура на Руо до Банко — бывшая трехэтажная школа из потемневшего от времени и солнца кирпича. Подходы заставлены примитивными противотанковыми “ежами”, сваренными из обрезков рельсов от городских трамвайных путей. Сплетения колючки превратили проходы во двор и заборы в уродливые колючие страшилища из фильмов ужасов. Из окон верхнего этажа сквозь разнокалиберные мешки с песком торчат пулеметные стволы. На заборе грубо намалеванная надпись — “Не подходи — мины!”. Двор пуст — при первых звуках стрельбы комендатура изготавливается к бою. Бухает тяжелый фугас где-то слева — революционеры подрывают заранее установленную в доме напротив мину. Саперы прохлопали подарок. Еще один взрыв. И еще, теперь уже справа. Словно почувствовав последнюю схватку, герильос хоронят под обломками готовых к бою врагов вместе с десятками обывателей. Жутковатое ожидание взрыва витает в воздухе. Господи, не дай мне сдохнуть, как крысе! Господи, только не в этом клоповнике! Господи… БАММ! Пол уходит из-под ног. Бесшумно падает с потолка люстра. Вылетают стекла. Двери вываливаются из пазов и замирают, перекосившись, как в картинке из комиксов. Отряхиваю пыль от осыпавшейся штукатурки. Стоять непривычно, но можно — пол перекосило. Наша часть дома устояла. Бойцы у окна поднимаются на четвереньки, плюются пылью, отряхивают оружие. Губы их шевелятся — благодарственная молитва.
— “Мангустам”, здесь старший-три, группы два, четыре и пять — доложить о потерях, — говорю в коммуникатор.
— Группа пять —
— Группа два — сильный взрыв, много раненых. Командира засыпало.
— Группа четыре, пару человек засыпало, остальные целы.
— Внимание, группам два, четыре, пять. Старшим групп принять командование, доложить.
Бой еще не начался, а от моего авангарда уже здорово убыло. Хорош, нечего сказать. Мог бы и догадаться, что товарищи не идиоты и жить хотят. Я бы именно так на их месте и поступил. Теперь придется импровизировать на ходу и попотеть — отчаявшиеся осажденные могут рискнуть на прорыв и запросто пробиться из города — остановить их некому, все силы задействованы. Если же они имеют остатки централизованного руководства и связь — то прорвавшаяся группа легко прорвет кольцо окружения вокруг какого-нибудь соседнего объекта. Хотя это вряд ли — как только революционеры вырвутся из мешка, то скорее всего, постепенно начнут бросать оружие и расползаться по щелям.
— Группы два, четыре, пять. Снайперов на позиции. Огонь по пулеметчикам. Минометам открыть огонь. Группы два и пять — пулеметчикам внимание на ворота. Бить по любому шевелению.
Не успеваю договорить, как уже свистят мины и со звоном лопаются одна за одной с большим перелетом где-то за деревьями. Пулеметы революционеров открывают бешеный огонь по своим секторам. Пули с противным треском дырявят массивный шкаф позади меня. Обрушивают пласт штукатурки. Кирпичная крошка летит от окна.
— Слышь, Барбос, это Масляный, давай ближе один, — слышу из коммуникатора подобие корректировщика. Мины снова свистят и одна из них удачно бьет в верхний край бетонного забора, выбив в нем здоровущую дыру.
— Лево чуток, Барбос! — кричит корректировщик и снова — “Вжи-и-и-и-и-бум-бум”.
— Так держать, Барбос! Дай зажигалок! — свист и грохот в ответ. Размеренное буханье перекрывают пулеметный огонь. Бой разгорается и идет своим чередом.
— Ой! — вскрикивает совершенно по-детски гранатометчик у крайнего справа окна, словно его шершень в шею укусил, и что-то разглядывает на себе удивленно. И, привалившись к стене, так и остается сидеть с выражением крайнего удивления в стекленеющих глазах. Кирпичная пыль курится над его головой красной дымкой.
— Группы два, четыре, пять. Гранатометчикам — огонь по окнам. Смена позиции после каждого выстрела, — и второму номеру убитого, что лежит под соседним окном: — Чего разлегся? Хватай трубу и бей по окнам, лапоть!
Слово “лапоть” мне очень нравится. Я не знаю его значения, но вот поди ж ты — прицепилось откуда-то. На мгновенье высовываю нос в разбитое окно, и тут же ныряю обратно. Во дворе красивыми брызгами горящего фосфора рвутся зажигательные мины. Одна удачно падает на крышу комендатуры и вскоре оттуда уже поднимается столб черного дыма. Умолкает один пулемет — четко слышу нарушение ритма ответного огня.
— Группы два, четыре, пять! Всем стрелкам — беспокоящий огонь! Пулеметчики — не вмешиваться — внимание на ворота!
Гранатомет рядом со мной хлопает оглушительно, заполнив комнату вонючим выхлопом и пылью. Высовываюсь на мгновенье — вспышки сквозь дым на фасаде.
— Меняй позицию, — кашляя от пыли, кричу гранатометчику, — Не зевай!
Выкатываюсь на перекосившуюся лестницу, закрывая нос рукавом. Моя троица вся тут. Внизу беспокойно топчется резерв — группа стрелков. Гранатометчик — молодой дюжий мулат, неуклюже толкается в соседнюю дверь.
— Отойди, деревня! — важно говорит ему Первый и парой выстрелов из дробовика сшибает дверь с петель. — Вот как надо, — скалится довольно, ожидая похвалы.
Оставшийся без командира гранатометчик перепуган до усрачки. Ноги у него как ватные. В голове туман. Надеюсь, он хотя бы себе под ноги не пальнет. Парень проталкивается в дверь и вскоре дымный выхлоп выстрела выплескивается на лестницу.
— Все вниз! — командую своим, — Резерв — держаться за мной!
Прыгаю по ступеням. Нижний пролет обрушился. Осторожно держась за арматуру, спускаюсь на руках в груду обломков.