Носферату
Шрифт:
— Хорошо, — согласилась она, — не само оборудование. Его основной элемент. В конце концов, Носферату, ты же сам сказал мне, что гобелены в кабинете Отто превратились в точно такие же камешки!
— Может, мне показалось, — ревниво парировал я.
— Ты забыл добавить «моя прелесть», — с досадой фыркнула Анна, ставя на стол чашку. — Что ты вцепился в этот камень? Думаешь, стоит тебе его отдать и тебя вышибут из дела?
Я не удостоил ее ответом, который был очевиден нам обоим, закурил и принялся сосредоточенно копаться в фене. Несмотря на диалог на повышенных тонах, я умудрился не только разобрать фен, но собрать его, не найдя лишних деталей. Впрочем, поломки тоже не нашел и уверился, что прибор просто капризничал и теперь, после моих целительных касаний, обязан заработать.
Тем
— Ты прав, Носферату, — продолжила она чуть более миролюбиво, — стоит кончикам этого дела сойтись, как и ты и я вылетим из него как пробка. Ты — без статьи, я — без шансов достать изувера, уничтожившего почти все наследие Суо. Но, боюсь, ты сам нашел верный путь к решению этой головоломки. Именно ты и твой дядя привели следствие на порог к Муравьеву и Насяеву. Именно вы получили признание Муравьева в убийстве консула Саломары. Именно ты заметил, что гобелены Штоффе оказались вовсе не гобеленами. Кстати, за то, что этого не увидела я, начальство меня по голове не погладит. Профессор Насяев сам пришел на порог к Отто. Поверь, Санек вцепится в него, и нам с тобой останутся только объедки. Но мне плевать на этого склизкого типа и его зловещие замыслы. Я хочу знать, он ли уничтожил гобелены? Какие из них были настоящими? Как он добился такого потрясающего сходства работ, которые в принципе невозможно скопировать? И, наконец, куда эта ученая скотина дела настоящие работы Суо? Я ни за что не поверю, что Мастер был замешан в этой дрянной игре, хотя меня пытаются уверить, что Суо убил себя, потому что стыдился связи с преступниками.
— А если это действительно так? Вы готовы по субъективным причинам отбросить версию, Анна Моисеевна? Это непрофессионально, — раздался в дверях низкий обволакивающий голос, замирающий на излете фразы глубоко в басах громовым эхом. Таким голосом нужно читать фронтовые сводки, а не распекать подчиненных.
По правде говоря, когда я разговаривал с Саньком по телефону, он представлялся мне совершенно другим. Я готовился увидеть перед собой статного двухметрового Джеймса Бонда. Мой гость скорее походил на майора Пронина — до двух метров явно недотягивал, но плечист оказался не в меру. Нос его хранил следы многолетней оперативной работы. Из-под славянской ржаной челки смотрели с ленинским прищуром серые, почти бесцветные глаза. Но я не сомневался, что, несмотря на почти бесцветную радужку и неоднократно сломанный нос, этот тип пользовался успехом у противоположного пола. Я бросил взгляд в сторону Анны и искренне понадеялся, что широкоплечим славянским витязям она предпочитает тощих носатых репортеров.
Санек остановился в дверях, коротко представился, неодобрительно глянул на пса, тихо заворчавшего при виде чужака, и сразу перешел к делу:
— Как я понял, Анна Моисеевна уже посвятила вас в некоторые детали. Она сообщила мне, что у вас есть что рассказать в этом следственном направлении. — Я внимательнее вгляделся в лицо Санька, надеясь заметить хоть искру иронии, но, кажется, подобные фразы, от которых российская грамматика шла мурашками и пузырями, видимо, были привычным способом общения для Санька, и я решил не рисковать, поправляя его. Думаю, многие десятки умных и просто образованных людей в свое время подумали так же, как я, и громовержец-службист пребывал в уверенности, что говорит совершенно нормально.
— Происшествие, по которому мы все здесь имеем место быть, состоит в реальности из некоторого запутанного клубка событий, — торжественно обратился он ко мне, нахмурив белесые брови, от чего я почувствовал такой прилив патриотической нежности к «соответствующим органам», что стерпел пощечину родному русскому языку. И судя по тому, как на это «имеем место быть» едва заметно поморщилась Анна, мне предстояло еще немало лингвистических страданий. — Попросив за вас, следует сказать, — Санек сделал еще одну значительную паузу, — что Анна Моисеевна вынуждает
Я горестно пожал плечами, извиняясь за себя, журналистскую братию и существование журналистики как таковой. При этом, что уж греха таить, пристально разглядывая Санька и мысленно прикидывая, как поаппетитнее описать этого завернутого в штатское Аттилу в своей следующей статье.
Санька, по всей видимости, не убедило мое раскаяние, поэтому он положил передо мной заполненный мелкими строчками лист.
— Так что ставьте автограф, Носферату Александрович, — в его голосе промелькнула ирония, — и забудьте про статью, которую сейчас пишете в уме.
Анна кивнула, подтверждая его слова.
— У вас есть информация, — медленно и грозно проговорил Санек, — и у нас есть информация. Вы с нами вашей информацией все равно поделитесь, а вот если вы хотите получить немного нашей… — Он придвинул ко мне по столу лист и ручку.
Я отложил фен и быстро, стараясь не сожалеть, поставил подпись и черкнул дату.
— Вот и славно, — отозвался Санек. — А теперь, Носферату Александрович, рассмотрим, что вы имеете нам сообщить.
Я понял, что сейчас придется отдавать камень. Я будто бы невзначай оглядел комнату, прикидывая, куда могу затолкать важную улику, чтобы иметь возможность прикинуться дурачком при обыске. И тут осознал, что изъятие камня — не самое неприятное, что может случиться. За разговором с Анной и копанием в фене я совершенно забыл про конверт с маминой картой и хранящимися на ней фотографиями. Он так и стоял сейчас, невинно прислоненный к сахарнице, и просто чудом пока не попался на глаза Саньку. Заинтересуйся он этими снимками, я лишусь последнего шанса проверить некоторые свои предположения относительно причины смерти саломарского дипломата.
Санек убирал в сумку подписанное мной обещание не разглашать информацию по делу — видимо, боялся, что, услышав что-то шокирующее и особо секретное, я брошусь, выхвачу подписку и съем. В это время я неторопливо встал, делая вид, что хочу проверить работу фена. Включил его в розетку, невзначай прихватив со стола конверт, и попытался легким движением юного Гудини затолкать белый квадратик между стенкой кухонного шкафчика и разделочной доской.
Делать это пришлось одной рукой и не глядя, потому что лицо мое в этот момент выражало глубокую заинтересованность феном и сомнение в том, что он вообще был сломан.
— Оставьте вы фен, Шатов, — проговорил Санек. — К чему тянуть время. Анна Моисеевна дала информацию, что у вас имеется один очень интересный камень…
Он наклонился над столом, загораживая широченными плечами лампу, от чего я почувствовал легкую клаустрофобию. Но я не собирался сдаваться без боя. Во всяком случае, при Анне.
За многие годы успешной репортерской работы в моем организме скопилось такое количество непробиваемой наглости, что хватило бы на полторы роты таких Саньков.
— Э, нет, — задумчиво протянул я, постукивая пальцами по столу, — так не пойдет. Бумагу я подписал — и теперь хочу получить свое сладкое на завтрак. Сначала вы расскажете мне, каким образом вы, Штирлиц, узнали о шпионаже.
Я, нагло закинув голову, пристально посмотрел на Санька, после чего обворожительно улыбнулся Анне, взмахивая для эффекта феном в правой руке. Левую я держал за спиной, не оставляя попыток затолкать злосчастный конверт хоть в какую-нибудь щель подальше от вселенской справедливости и ее служителей. Экзи, до этого момента не спускавший настороженного и сердитого взгляда с Санька, поднялся со своего места в корзинке и даже сделал шаг в мою сторону, видимо, по своей фокстерьерской привычке полагая, что, если кто-то от кого-то что-то прячет, это непременно еда. Анна заметила и совершенно правильно истолковала мои странные телодвижения, но, видимо, предпочла промолчать. Клоунада явно сердила ее, и в то же время я был той соломинкой, что помогла бы уцепиться за саломарское дело, чтобы дальше вести свое. Моя прекрасная воительница позволила мне паясничать и нарушать закон, но не желала содействовать.