Нос. Том 2

Беляев Роман

– Ну и что, что выдуманная! Человек-то всё равно страдает и его надо лечить! – влезла Саша.

– Да толку этих алкашей лечить пропитых, только еду и лекарства на них переводить!

– Они всё равно люди!

– Да хуй знает… Хуй знает…

– Ну прикольно так-то, хотя мужика жалко, – обратилась ко мне Наташа. – А ещё что-нибудь было?

– Ну… – снова призадумался я. – Был ещё мужик, который считал, что он просто умирающая оболочка ходячая без души. Потому что… Он, короче, то ли жене изменял с проституткой, то ли жену друга ебал, то ли ещё какая подобная хуйня… Он как-то плохо рассказывал, я не очень понял. Ну, короче, кого-то он ебал,

кого ебать не должен был, и когда кончал, то… Как бы это сказать… Выкончал свою душу.

– Как это? – спросила она же.

– Ну, как я понял, типа через хуй, вместе с малафьёй, каким-то образом вылилась и его душа. И он сказал, что как кончил, то ощутил это и всё, пизда, теперь он, типа, просто тело, пустая оболочка, и вообще ходячий труп типа. И он всё ругался, что его не в морг отвезли, а тут держат и поддерживают в нём жизнь, хотя ему умирать пора.

– И вот на таких ебантяев идут деньги… – сказал дядя Витя.

– А нам ты такие истории почему не рассказывал?! – возмутилась Света. – Пиздец какой-то рассказал, напугал, расстроил, а нормальные закрысил?

– Да я только сейчас о них вспомнил, – оправдывался я.

– А какой пиздец он вам рассказывал? – Наташа спросила её.

– Да про какую-то шизофрению кошмарную или как её там…

– Что за? – обратилась Наташа ко мне.

– Слишком долго рассказывать это, а вкратце не то, так что забей, – сказал я ей.

– Да это ещё что! – встряла Саша. – Он рассказывал, как там какого-то пацана, подростка в детском отделении, изнасиловали и у него потом анус плохо работал и он ночью… обкакался.

Наташа громко засмеялась, и хоть смех её был неприятный, но меня всё равно позабавила и заставила улыбнуться такая реакция.

– Прикол! – смеясь, сказала она.

– Это ужасно… – грустно сказала Саша.

– Не, это пиздец смешно! – продолжала смеяться Наташа, переходя на хихикание.

– Ой бля… – вздохнул дядя Витя. – Насмотрелся ты там на дурачков, походу. Сейчас, наверное, как будто свежего воздуха вдохнул, общаясь с нормальными людьми, да?

– Ага… – вздохнул я.

– И что, какая ситуация в дурке с петухами? – спросил он, переворачивая мясо.

– В каком смысле? – не понял его я.

– Ну, как в тюрьме?

– Я в тюрьме не был никогда, поэтому не знаю, как там.

Он задумчиво хмыкнул.

– Ну, может и хорошо, что не был. Там истории пострашнее происходят, чем хуйня эта ваша фантазёрская.

– Ну не знаю… – задумался я о градациях страшного в историях из подобных мест. – Я бы не сказал, что страшнее… Я бы сказал, что примерно равны эти места, просто страшность в дурке внутри людей, а страшность тюрьмы – снаружи.

– В смысле?

– Ну, типа ужасы в дурке происходят из-за того, что в головах людей. А в тюрьме ужасы какие? Кто-то кого-то пырнул, кто-то кого-то опустил? Или что? Такое и в дурке бывает…

– А ты хочешь сказать, что завалить кого-то и опустить это не из головы идёт? Знаешь, сколько ужасов в головах тех, кто лямки тянет? Что ночами они не спят, кто-то и вздёргивается и вскрывается?.. – начал он говорить недовольно и с напором, даже с небольшим наездом.

– Ну конечно из головы, – растерялся я. – Но это всё равно не то. Одно дело когда у человека разум есть, и он сделал, что сделал, зная что делает и по-своему желанию или намерению, и теперь вынужден жить в ужасных условиях. А другое дело, когда у человека разума нет, и совершать ужасы ему говорят голоса в голове или инопланетяне, поселившиеся в тела его родственников, или ещё чего.

–

Знаешь… Есть такие люди, которые, имея разум, страшнее всех безумцев делов наделали…Съезди в Соль-Илецк, посети ЮК двадцать пять дробь шесть, посмотри, какие люди там сидят… Тебе кошмары потом будут сниться. Людоеды, блять, маньяки всякие… Даже МНЕ не по себе! А ты дурачками какими-то меня пугать пытаешься.

– Бля, во долбоёбы! Они ща спорят у кого страшнее, то есть круче, была хуйня, где они чалились, – засмеялась Наташа.

– Да и вообще… – оставив шашлыки, дядя Витя подошёл поближе ко мне. – Вот ты говоришь: «Ужас, шизики больные нихуя не понимают, хуйню страшную творят!». А на деле… Любая хуйня, которую они творят, в тюрьме страшнее в тыщу раз. Какая там история была? Кто кого выебал?

– Ну, дети там одного выебали…

– Дети… Дети это, конечно, плохо, что дети… Но просто представь вот что, – выдерживая паузы, в тишине которых потрескивали угли, он смотрел мне прямо в глаза. – Ты. Нет, ладно, не ты, не дай Бог, конечно! Но просто представь… Провинился человек на зоне. Жёстко провинился. И теперь его опускают. В тусклом свете и обшарпанных стенах, за занавеской из грязных простыней, его окружают несколько разрисованных, чёрных и синюшных, голых по пояс страшных крепких мужиков и держат его. К нему подходит один – обладатель особого аппарата. Он спускает штаны, и являет провинившемуся свой болт, от вида которого он в шоке… В члене том каких шарошек только нет… Штук шесть шаров загнаны по кругу у головки и дорожкой вдоль члена. А за ними шпалы длинные тонкие, тоже вдоль, и кожа с ними на доску для стирки белья похожа. Под головкой, в уздечке, дырочка, в которую продеты усы из лески. А сама головка… Это розочка, тюльпан… Разрезана на четыре части, раскрывается взору… Представляешь это? Представляешь человека, как ему страшно, что его ЭТИМ будут опускать? Но не это страшно. А страшно от того, что это за человек такой, что такое со хуём своим сделать может, чтобы людей опускать… Ведь чтоб до баб-то добраться, это ещё досидеть надо… Я сам это видел. И никакие дурачки полоумные, дёргающиеся ебя друг друга, кто понимая что-то, кто вообще нихуя не понимая и ни себя не осознавая, ни мира вокруг, не страшнее того, что я повидал… А того, что я повидал, и похлеще в мире страх есть.

Я не нашёл, что ответить на эти слова. Да и не считал, что отвечать чем-то нужно. Дядя Витя ушёл обратно заниматься шашлыками, а я отвёл взгляд на небо, на котором яркий полумесяц то выходил из-за туч, то заходил за них.

– Да это долбоебизм какой-то спорить о таком! – начала говорить Наташа быстро и слегка взволнованно. – Что страшнее, блять: взрослые мужики, которые настолько тупые, что себе хуй уродуют, и делающие дебильные вещи по своей воле и тупости, или, блять, больные на голову дети, творящие жуткую хуйню и ничего не могущие с этим поделать? Психушка страшнее! В тюрьме тебя хоть за что-то порежут, а в психушке тебе ухо отгрызут за то, что ты тапочками шлёпаешь.

– Смотря какая тюрьма, смотря какая психушка, – зачем-то влезла Света.

– Да любая психушка-а! – обижено протянула она. – Ты вообще головой подумай, кого ты больше боишься, какое слово тебе больше страха внушает: «зэк» или «псих»? «Зэк» говоришь и видишь урку какую-то поганую полуживую, а «псих» говоришь и видишь маньяка-убийцу, от которого хуй знает что ожидать.

Я молчал, потому что участвовать в этом ебанутом бреде не имел желания. Меряться, у кого страшнее хуйня, где он тратил время? Ага, охуенная затея.