Номер 16
Шрифт:
Далее без всякого перехода старуха попросила Эйприл включить телевизор, чтобы посмотреть викторину, во время которой всякие разговоры запрещались. Однако на первой же рекламной паузе миссис Рот заснула, а телевизор продолжал орать на всю комнату.
Глядя на спящую, время от времени свистевшую носом, Эйприл несколько минут просидела тихо, затем трижды позвала ее по имени — безрезультатно. Добудиться ее было невозможно. Вдруг она умерла? Но когда Эйприл захотелось в уборную и она встала со стула, глаза миссис Рот открылись. Молочные белки завращались в орбитах, затем уставились на Эйприл.
— Куда это вы собрались?
— Мне нужно выйти в туалет.
— А.
— Вы заснули.
— Что?
— Вы спали. Наверное, я выбрала не то время для визита.
— Чепуха! Вовсе я не спала. Нечего выдумывать!
— Нет? Значит, я ошиблась. Я сейчас же вернусь.
Колокольчик взвился в воздух, миссис Рот снова яростно затрясла им. Эйприл с Айми вышли, обменявшись усталыми, нервными, но понимающими взглядами. Взглядами, знакомыми всем, кто живет в мире мелочных, но могущественных.
Вернувшись из уборной, Эйприл попыталась придумать тактичный способ снова вернуть разговор к Феликсу Хессену, однако миссис Рот ее опередила. Кажется, теперь она была готова говорить о художнике без всякого принуждения. Как будто до сих пор старуха проверяла, не выдаст ли чем себя ее гостья. Играла с Эйприл, не желая отдавать то, ради чего та пришла, пока как следует не помучает. Телевизор был милостиво выключен.
— Так вы хотите узнать о Феликсе. За этим вы сюда пришли. Вы меня не одурачили, дорогая. Только вам от моих рассказов не будет никакого проку. Вы не поймете. Никто не понимает.
— Но попробуйте мне объяснить, прошу вас.
— Он довел Лили до безумия. Это, насколько я понимаю, вам известно?
Эйприл кивнула.
— Да, это я знаю. Но хотелось бы понять, как именно.
Миссис Рот в молчании взирала на свои руки. Когда Эйприл уже начала задаваться вопросом, будет ли старуха сегодня говорить, та произнесла:
— Я не люблю о нем вспоминать. Я всегда хотела его забыть.
В ее голосе слышалась усталость, в интонациях не осталось ничего от прежней колючей, несговорчивой, несносной старухи. Миссис была не в силах выдержать взгляд Эйприл, пока говорила.
— Когда он в итоге ушел, все мы понадеялись, что это конец. Наивные! Люди, подобные ему, не следуют общепринятым правилам. Лили это знала. Она бы сказала вам то же самое. Никто нам не поверил бы. Но мы знали.
Эйприл подалась вперед на своем стуле.
— Он переехал сюда… Не помню точно дату, но где-то после войны… Когда мы с Артуром вернулись из Шотландии, он уже жил здесь. — Миссис Рот помолчала, вцепившись в простыни узловатыми пальцами. — Он был самым красивым мужчиной, какого мне доводилось видеть. Все мы считали его красавцем. Только он никогда не улыбался. И никогда ни с кем не разговаривал. Нам это казалось странным. Баррингтон-хаус строился вовсе не для отшельников, даже наоборот. Дом был тогда не такой, как сейчас. Он представлял собой чудесное место, где все соседи дружили, вместе отмечали праздники. Здесь селились только самые приличные люди, дорогая, не то что сейчас. Теперь тут сплошной сброд, никакого понятия о манерах. Слышали бы вы, как они шумят. Теперь мы понятия не имеем, кто живет рядом с нами. Люди все время приезжают и уезжают, это просто невыносимо.
Миссис Рот принялась всхлипывать. Из рукава ночной рубашки она извлекла белую тряпочку и поднесла к глазам. Крупная тяжелая
Эйприл невольно кинулась к старушке и присела на край постели. Миссис Рот сейчас же протянула ей свободную руку, искореженную артритом и очень холодную. Эйприл попыталась согреть ее между ладонями, и от этого простого жеста миссис Рот заплакала сильнее — так ребенок заливается слезами в спасительных объятиях родителей.
— На него часто натыкались на лестницах, он никогда не пользовался лифтом. Обычно стоял сам по себе и рассматривал картины, даже снимал их со стен, чтобы внимательно изучить. Но поворачивался к тебе лицом, если его побеспокоить. Я это ненавидела. Никто не любил встречаться с ним взглядом, дорогая. Он был сумасшедший, полный безумец. У людей с нормальными мозгами не бывает таких глаз. Всем становилось неуютно рядом с ним. У нас жило много евреев, а мы знали, что он из сторонников Гитлера. Как бишь их называли?
— Нацисты.
— Не перебивай меня, дорогая. Больше всего на свете меня огорчают женщины с плохими манерами.
— Простите.
— И вот так продолжалось несколько лет. Я ни разу с ним не разговаривала. Никогда. И никто не разговаривал. И портье его не любили, они его боялись. Да мы все его боялись, дорогая. Он жил в квартире под нами, этажом ниже. — Миссис Рот указала на пол. — И он всегда так шумел по ночам: передвигал что-то. Будил нас. Такой грохот. И такие крики. Было слышно, как он разговаривает в полный голос. Как будто бы он у нас в соседней комнате. И у него под потолком мы слышали другие голоса, буквально у нас под ногами. Однако мы никогда не видели, чтобы к нему кто-нибудь приходил или уходил. Никто не знал, как он проводит к себе этих людей. Мы спрашивали у портье, но они божились, что никто не посещал господина из шестнадцатой квартиры. Но у него кто-то бывал. Это не радио говорило, радио никогда так не звучит, дорогая.
По временам казалось, что в его квартире полным-полно народу. Как будто у него вечеринка, только не слишком веселая. И другие соседи говорили про него то же самое. Мы все в западном крыле слышали этот шум, и он становился все громче. До самого несчастного случая. Шум и голоса. Жильцы съезжали из-за него.
И вот потом, однажды ночью — никогда не забуду эту ночь! — мы услышали чудовищный грохот и дикие крики. Это было ужасно! Вопили у нас под ногами. Как будто кто-то умирает, дорогая, как будто кого-то мучают. Мы были просто потрясены, не могли сдвинуться с места. Мы с Артуром просто сидели рядом на постели и слушали, пока все не затихло.
И тогда Артур пошел к нему. Он позвонил мужу Лилиан, Реджи, Тому Шейферу, и они все вместе пошли вниз, отправились прямо в пижамах. Реджи пошел, потому что и раньше пытался выселить Хессена из дома. Позвали старшего портье, вызвали полицию. И когда вскрыли дверь, то нашли его в гостиной…
Миссис Рот закрыла почти все лицо носовым платком и зарыдала. Когда она снова заговорила, голос у нее срывался:
— Мы с Лили спустились, чтобы помочь. С ним произошло ужасное несчастье… У него не было лица… Ободрано до кости… Его увезли. Мы думали, он умрет. Человек не может выжить после такой травмы. И никто не понимал, что с ним произошло. Он, должно быть… Должно быть, сам сделал это с собой.