Ноль
Шрифт:
— Нет, спасибо, — как-то нервно отозвался Виктор и вперил взгляд в гризонт, где не было пока еще ничего, кроме огней большого города и уродливой тарелки стадиона.
— Знаешь, мне все интересно, когда уже они начнут высаживаться на землю? — начал Виктор после продолжительного молчания.
— Кто они?
— Гуманоиды. Смотри — натурально, летающая тарелка, а не стадион. Когда уже они начнут колонизацию земли?
Я внимательно посмотрела на Виктора потом на стадион. Действительно летающая
— А я бы ни за что не стала колонизироваться, — фыркнула я, чтобы поддержать разговор, — лишили бы меня всякой свободы, сделали бы из меня раба.
— Мы не рабы, рабы не мы! — пробормотал Виктор, — зато кормят три раза в день и лечат бесплатно и о жилье заботиться не надо. Чем не жизнь?
— Для клопа, возможно. Ты бы не выжил, мне кажется, взвыл.
— Может, и вызвыл, — прикуривая, заметил Виктор, — Тут дело в другом.
— В чем другом?
Виктор не ответил. Он смотрел, как из-за шпилей высоток встает луна. Эдакий эритроцит — большая красная, луна. Она как-то очень быстро карабкалась на небо и скоро мы наблюдали ее в полном великолепии.
— Сегодня луна ближе всего к земле, поэтому, кажется, такой большой, — проговорил он.
— Интересно, а в раю ночью есть луна?
— Есть. Совжу тебя, как-нибудь в Грецию узнаешь.
— В Грецию?
— Туда проще попасть, это раз, и там все есть, это два.
— Откуда взялась эта дурость, что в Греции все есть?
— Не знаю, но надеюсь, что это святая правда. Очень бы хотелось, чтобы было место на земле, где все есть.
— Зачем?
— У нас сегодня день глупых вопросов? — рассмеялся Виктор, — Если есть места, где ничего нет, значит, должны быть и те, где все есть, — простая жизненная, детская логика.
— Я не ребенок, мне ее не понять.
— Психиатр ты мой, — Виктор меня обнял, — я на тебя посмотрю лет через десять, как ты не будешь ребенком.
— Эй, я не собираюсь так скоро впадать в маразм.
— Чего?
— Детство бывает лишь, однажды, когда оно повторяется, это называется маразм.
— Не поспоришь, тебе лучше знать, ты у нас специалист.
Трава возле нас зашевлилась, там явно что-то ползло. Змей я не боюсь, но прижалась к Виктору плотнее.
— Что там у нас?
Он наклонился и долго наблюдал, как нечто в траве медленно нас обползало. Резким движением он поймал маленького ужика.
— Смотри какой хорошенький, — он радовался, как ребенок.
— Отпусти его, а?
— Как хочешь, он не опасен. Просто маленький ужик. Хочешь погладить?
— Нет, спасибо.
— Пустите, — недовольно фыркнул уж, — я вас не трогал и вы меня извольте отпустить!
Я онемела, и только глазами могла спросить Виктора слышит ли он тоже что и я. Он был спокоен, молча опустил ужа на
— Вот и славно! — уж нервно дернулся и поплоз дальше.
— И нечего было ворчать, — недовольно сказал Виктор.
— Не ваше дело! — донеслось из травы, — нечего руками лапать.
— Подумаешь, какая цаца!
— Не разговаривай с ним! — прошептала я.
— Почему?
— Может, он — глюк?
— Композитор? Вряд ли. И потом массовых галлюцинаций не бывает. Экология сейчас такая, что говорящий уж, так по мне вообще не новость.
— Но как он может говорить?!
— Ротом, милая, ротом! — засмеялся Виктор.
— Это же невозможно!
— Этим нормальные люди и отличаются от психов. То, что невозможно для тебя, возможно для меня. Попробуй рассказать завтра ван Чеху… Хотя нет, не рассказывай, упечет еще в дурку, носи тебе потом яблочки туда.
— Из-за яблочек кое-кого из рая поперли.
— Нас не попрут, мы же врать не будем?
— Не будем.
— Вот мы и молодцы. Ладно, вставай. Тебе вредно сидеть на земле, я еще внуков поняньчить хочу!
— Ура!
— Ты чего орешь?
— Мне не надо будет рожать детей.
Пришел через Виктора впадать в ступор.
— Ну, как ты не понимаешь. Приедем домой поскребем по сусекам, пометем почему там надо мести и будет у нас внук…
— Несчастный гловоротый инвалид без рук и ног, — закончил Виктор.
— Зачем же уродов плодить? Нет, хорошенький такой внук, будешь его нянькать.
— И у кого из нас было психическое расстройство? — скептически спросил Виктор, — Это я смотрю все еще вопрос номер один. Идем, лиса.
— Кстати, я бы сейчас с удовольствием бы зохавала колобка.
— Тестоубийца! Пойдем, мой юный хищник, я покормлю тебя. Ёжики из фарша невинноубиенного агнца тебя устроят?
— Баранина? — скривилась я.
— То есть тельца, да. Прости.
— Телятина это вкусно.
— Пойдем, кровожадина.
— Что-то ты сегодня стал слишком много обзываться.
— Зато какое разнообразие. Я совсем не занудлив, не так ли? И не смей врать, что не так, я по улыбке вижу, что так.
— Уже поздно, — протянула я, когда мы шли к трамвайной остановке.
— И что ты предлагаешь?
— Я наверное домой поеду?
— И кто еще из нас зануда? Где в тебе дух авантюризма?
— Я могу сказать, где, но ты же принципиально не выносишь друных слов.
— Какая ты вредная! Твое дело! — он равнодушно пожал плечами и отвернулся к луне, которая все еще висела на небе, уже розовая, как июльское яблочко.
— Уговорил, — спустя неколько минут сказала я, — Остаюсь у тебя.
Виктор хмыкнул, нежно обнял меня и улыбнулся.