Ноль
Шрифт:
— Доктор, а что мы все-таки будем делать?
— Не знаю, но я точно знаю, чего мы пока еще не будем делать.
— Чего? — решила уточнить я, ожидая, что нарвусь.
— Детей, — отрывисто бросил ван Чех.
— Детей это кого, а спросила "чего"!
— Бри, что ты такая умная?! — взвился ван Чех.
— Господи, господи, — проворчала я.
Мы с Виктором рванули к лифту.
— С ума сошли? За мной, — шикнул на нас ван Чех. Мы прокрались к черной лестнице, доктор навалился на дверь, в ней что-то щелкнуло, и она распахнулась. Неловко он ввалился в коридорчик. Перепрыгивая по одной или две
— Черт бы ее побрал вместе с битой, — прорычал доктор и распахнул дверь на этаж.
До ординаторской было всего несколько шагов, но их доктор проделал с помощью Виктора и опустился без сил в свое кресло. Я потянулась, чтобы зажечь свет.
— Не включай, — гулко сказал он, — задерни шторы, Виктор. Я включу лампу.
Желтоватый свет больно ударил в глаза, мы сели заговорщическим кружком вокруг источника света. Доктор достал из ящика коньяку и выпил.
— Должно укрепить, — крякнул он, — и вообще перед всеми этими шаманскими плясками надо выпить.
— Вы точно уверены, что надо что-то делать сейчас? — спросила я.
— Нет, прямо сейчас делать мне ничего не надо, а вот тебе придутся поработать. Что там с больными нашими?
— Серцет преодолел фобию, как-то легко и быстро. Он пишет на бумаге, я сказала, что вы жаждете продолжения, и он обещал его написать тут же. Аглая… она вообще рассказала что-то фантастическое.
— Прямо рассказала.
— Это можно читать, как комиксы, — я выложила мятые картинки на стол и вкратце изложила разговор с Аглаей.
— То есть Пенелопа где-то все еще бродит по пограничью, — сделал вывод ван Чех, — любопытно.
— Учитывая, что сама она считала пограничье, чем-то вроде овеществленного коллективного бессознательного, возможно, она там.
— Архетипом заделалась, — поддакнул ван Чех, — а что? С нее станется. Что сестренка?
— Сохнет по вам, молча. Обещала заходить к вам в палату.
— Добить? — не мигнув, спросил доктор.
— Не обижайте девушку в лучших чувствах, — обиделась я за Британию.
— На самом деле я был бы только рад, лишние гости всегда праздник, — отвлеченно ответил он.
— Маус тоже обещала заходить.
— О, как она.
— Веселее и перестала нянчить свою подушку.
— Прогресс, — порадовался скромно доктор, — Я пришел в себя. Виктор, бери Пенелопину тетрадь, пригодится. У меня тут твои рисуночки завалялись, возьмите каждый.
— У меня свой есть, — сказала я, проверив карманы.
Мужчины взяли по листку бумаги.
— Тебе теперь спать, Брижит, — сказал ван Чех.
— Я не усну, — я поняла, что катастрофически не способна уснуть.
— Спеть тебе колыбельную? — издевался доктор.
— Успокоительное, — поразила меня идея.
— Я уколы тысячу лет не делал, — посетовал доктор.
— Я смогу сделать, но только в бедро, — сказала я, — отвернитесь оба.
Ван Чех подал мне шприц и ампулу дежурного препарата. Мужчины отошли к окну.
— Ладно я. Но Виктора-то чего стесняться?! — ворчал доктор.
Я вколола успокоительное.
— Теперь осталось ждать, пока оно подействует, — резюмировала я.
Мы
— Железная ты фемина, Бри, долго держалась.
— Идите уже в пограничье, — промямлила я, устраиваясь на ночевку в кресле.
Виктор поцеловал меня и исчез в картине. Засыпая, я чувствовала, как ван Чех гладит меня по голове, длилось это не долго, я быстро провалилась в сон.
Глава 17
Я будто бы не засыпала. Под ногами мелькал песок дорожки, на дорожке лежали палые желтые листья, они мелькали в странной чехарде. Ног я не чувствовала под собой, куда я шла?! Это не важно, волновало меня другое, тот ли сон я вижу?! Может быть, это просто другой сон, это не пограничье, а просто какой-то другой обычный сон.
Я подняла глаза вверх и быстро успокоилась, не бывает такого неба в нашем мире. Угольное небо, черное с серым ночное небо, с точечками маленьких желтых звезд. Рваные облачка тонкой серой ватой лежали на поверхности неба, только если у него была поверхность, бездонное, черное небо. Я протянула руку, казалось, коснешься, и на кончиках пальцев останется черная краска, шершавая, как уголь, ее легко стряхнуть. Пальцы были чисты. Не доросла еще, мала. Руки мои вернули меня в реальность, я огляделась, глухой переулок, неподалеку канал, туда-то мне и надо. Я поняла, что мне легче управлять телом, говорить пока не приходилось, значит, это тот он, нужный. Я затолкала себя подальше, в любой момент готовая взять управление в свои руки. Я отпустила вожжи.
Она шла быстрым шагом к каналу. Вглядывалась во тьму, разбавленную желтыми холеричными пятнами фонарей. Во тьме никого не было. То есть совсем никого, ни ИХ, ни кого-либо еще. Это нервировало. Из черноты переулка в фонарный свет спокойно вышла Его фигура.
"Слава Богу! Ничего не сорвется". Она подошла к нему и ласково обняла, дрожь скрыть не смогла.
— Замерзла?! — спросил он, его голубые глаза тревожно рассматривали ее.
— Да, — ответила она.
Он быстро снял с плеч пиджак и накинул на нее.
— Я так и не понял, почему здесь и в такое время, ночь на дворе.
— Ты сам говорил, что любишь погулять ночью у воды.
— Здесь очень глухое место.
"Чертовски бдителен! Сколько еще месяцев надо, чтобы он начал верить?!"
В темноте она заметила несколько фигур, а именно три: два дюжих костолома и высокий тонкий силуэт. Она прижалась к его плечу и нежно что-то прожурчала на ухо. Он ничего не слышал. Вот оно, то, к чему она его вела, а он повелс, трижды кретин. Хотя, как знать, смерть иногда лучшее средство от всех болезней и невзгод. Раз и тебя уже ничто не беспокоит. Должно быть это даже не больно. Но… как он ни уговаривал себя, уммрать все равно не хотелось, и эта рыжая совершенно ни при чем, она так, довесок к его никчемному существованию. Жить хотелось. Просто хотелось жить. В конце концов, никто не принуждает его сию секунду вставать, раздирать на груди рубашку и чертить мишень для выстрела. Если и отдавать свою шкуру, то так, чтобы с этой охоты охотник ушел сам едва живой. Адреналин бурлил кровь, хотелось напоследок бравады, безрассудства, может быть даже и безумия, хотя последнего было и так предостаточно.