Ноготок судьбы
Шрифт:
— Такою она и была, — ответил Сержи, привлекая меня к себе. — Вот отсюда, с этого места, я вижу ее глаза. О, никогда более страстный взгляд не проникал в мою душу, никогда с кисти художника не сходила такая живая, такая настоящая жизнь! Если ты мысленно представишь себе под трещинами на полотне нежные очертания того места, где щека закругляется подле прелестного рта, если ты сможешь ощутить так же ярко, как я, чуть-чуть высокомерное движение ее губ, в которых все же чувствуется опьянение страстью…
— То я составлю себе весьма несовершенное представление, — сказал я бесстрастно, — о том, какой могла быть красивая женщина при дворе Карла Пятого. [66]
— При дворе Карла Пятого, — повторил Сержи, опуская голову, — при дворе Карла Пятого, да, ты прав.
— Погодите, погодите, —
66
Карл Пятый(1500–1558) — император Священной Римской империи в 1519–1556 годах, испанский король (Карлос I) в 1516–1556 годах; потерпел поражение в войнах с немецкими князьями-протестантами и вынужден был отречься от престола.
Сержи восторженно закричал:
— «Инес де лас Сьерас». Да, Инес де лас Сьерас! — повторил он, сжимая мне руку в каком-то чаду. — Читай же!..
— «Инес де лас Сьерас», — прочел вслед за ним и я. Это так. Три зеленые холма на золотом поле — таков аллегорический герб ее рода. Выходит, что эта несчастная и вправду существовала на свете и жила в этом замке… Но пора, однако, искать пристанища для нас самих. Не расположены ли вы двинуться дальше?
— За мною, господа, за мною! — позвал Бутрэ, опередивший нас на несколько шагов. — Вот гостиная, которая заставит нас забыть о мокрых улицах Маттаро. Она достойна принять принца крови или военного интенданта. Сеньор Гисмондо умел жить в свое удовольствие. Ничего не возразишь против этого помещения. О, чудесная вышла б казарма!
Эта огромная комната и в самом деле сохранилась лучше других. Свет проникал сюда из двух очень узких окон, уцелевших среди общего разгрома благодаря своему выгодному расположению. Обои из тисненой кожи и большие старинные кресла придавали всей зале вид великолепия, казавшегося еще более величественным благодаря древности убранства. Колоссальный камин, разверзавший свое широкое чрево у левой стены, был сложен, казалось, для ночных бдений гигантов. Дрова, в изобилии поставляемые разрушением здания и разбросанные на лестнице, могли обеспечить веселый огонь на сотни ночей. Круглый стол, отставленный от камина на несколько футов, невольно напоминал о нечестивых пирах Гисмондо, и я, сознаюсь охотно, посмотрел на него не без некоторого душевного трепета.
Нам пришлось сделать несколько рейсов, чтобы запастись необходимым топливом и перенести провизию и вещи, которые могли основательно пострадать под дневными потоками дождя. Все, к счастью, оказалось в сохранности. Наряды труппы Баскара, развешенные на спинках кресел перед пылающим камином, сверкали лживым блеском и несколько перезрелой свежестью, придаваемой им обманчивым светом рампы. Впрочем, столовая Гисмондо, озаренная десятью горящими факелами, вставленными в десять старинных канделябров, была освещена много ярче, чем когда-нибудь бывала театральная сцена в маленьком городке Каталонии. Только самая отдаленная часть залы, прилегавшая к картинной галерее, откуда мы пришли, оставалась в потемках. Казалось, что здесь мрак сгустился еще больше, чтобы создать между нами и остальным миром таинственную преграду. Для поэта эта ночь была бы ночью вдохновения.
— Я не сомневаюсь, — сказал я, занимаясь вместе со спутниками приготовленьями к ужину, — что все это даст новую пищу для суеверия жителей окрестной равнины. В этот день и час Гисмондо ежегодно возвращается на свое адское пиршество, и свет, проникающий из этих окон наружу, возвещает не что иное, как шабаш чертей. Возможно, что подобные обстоятельства и послужили основою для старинной легенды Эстевана.
— Добавь еще, — сказал Бутрэ, — что фантазия изобразить эту сцену со всеми подробностями могла прийти в голову по случаю хорошего настроения духа каким-нибудь искателям приключений, и, таким образом, не исключается, что отец arriero и впрямь был зрителем подобной комедии. Что касается нас, то мы на славу обставлены всем необходимым, чтобы возобновить ее представление, — продолжал он, перебирая вещь за вещью пожитки странствующей труппы. — Вот одеяние рыцаря, сшитое будто для капитана; вот в этом я буду как две капли воды похож на бесстрашного
Если бы оригиналам галереи Гисмондо удалось внезапно сойти со своих готических полотен, они не почувствовали бы себя совершенно чужими в своем родном замке.
— Ну, а прекрасная Инес? — воскликнул Бутрэ. — Вы о ней совсем не подумали! Не согласится ли сеньор Баскара, наделенный от природы внешностью, которой способны позавидовать сами грации, взять на себя, и притом на один только вечер, по настойчивой просьбе публики ее роль?
— Господа, — ответил Баскара, — я охотно участвую в шутках, не подвергающих опасности мою душу, и в этом мое ремесло. Но ваша шутка такого рода, что я не могу принять в ней участия. Вы узнаете, может быть, к своему великому горю, что нельзя безнаказанно пренебрегать силами ада. Веселитесь, как вам угодно, потому что благодать божия еще не осенила вас своим перстом. Я же торжественно заявляю, что отрекаюсь от этого сатанинского веселья и молю бога лишь о том, чтобы выйти отсюда и стать монахом в какой-нибудь благочестивой обители. Разрешите мне, как вашему брату во Христе, провести эту ночь вот в этом кресле, уделите немного пищи, чтобы укрепить мою плоть, и дайте мне возможность отдаться молитве.
— На, возьми, — обратился к нему Бутрэ, — эта великолепная шутовская речь заслуживает целого гуся и двух бутылок лучшего вина. Прирасти к своему месту, мой друг, ешь, пей, молись и спи. Ты все равно никогда не перестанешь быть дураком! Ну что ж, — сказал он, усаживаясь и наполняя стакан, — Инес не явится раньше десерта; однако я не теряю надежды, что она все же придет.
— Да сохранит нас господь! — сказал Баскара.
Я сел спиною к огню, оруженосец справа, паж слева. Прямо против меня место Инес оставалось свободным. Я окинул взглядом наш стол и то ли от слабости духа, то ли от напряженности нервов почувствовал, что во всем этом веселье заключалось нечто серьезное, и у меня сжалось сердце. Сержи, более жадный до романтических впечатлений, казалось, был взволнован еще больше меня.
— В чем причина, — сказал Сержи, — что все эти возвышенные представления, выставляемые философией на посмешище, никогда полностью не теряют своей власти над самыми сильными и просвещенными умами? Не потому ли, что природа человека испытывает таинственную потребность возвыситься до чудесного, чтобы снова завладеть тем даром, который некогда был у нее отнят и который составлял ее лучшую часть?
— Честное слово, — ответил Бутрэ, — ты не смог бы убедить меня в своей правоте даже в том случае, если бы изложил свои мысли в достаточно ясных и понятных словах. Явление, о котором ты говоришь, целиком коренится в старой привычке нашего мозга, удерживающего, наподобие мягкого, а затем отвердевшего воска, все дурацкие представления, еще в детстве внушенные нам матерями и няньками; все это чудесно объясняет Вольтер в замечательной книге, которую я дам тебе почитать, когда у тебя будет досуг. Думать по-иному — это значит опуститься до уровня этого простака, который вот уже четверть часа бубнит «Benedicite» [67] над своей порцией пищи и никак не решается положить ее в рот.
67
«Бенедиците» — католическая молитва.
Сержи не сдавался. Бутрэ отстаивал каждую пядь, обороняясь, как всегда, своими непобедимыми аргументами: предрассудок, суеверие, фанатизм.Я никогда не видел его таким стойким и язвительным в метафизической борьбе. Впрочем, беседа недолго удерживалась на вершинах этих возвышенных сфер философии, потому что вино было крепким, и мы пили его без удержу, как люди, которым не остается ничего лучшего. Было выпито немало бутылок, и наши часы показывали ровно двенадцать, когда мы в порыве радости, как будто это обстоятельство освобождало нас от какого-то скрытого беспокойства, вдруг все вместе воскликнули: