Ноготок судьбы
Шрифт:
— Мне остается рассказать вам о менее обычных вещах, — продолжал arriero. — Кроткая, получившая христианское воспитание Инес однажды в такой же торжественный день, как сегодня, была просветлена ярким лучом благодати. В то мгновение, когда раздался полуночный благовест, напоминающий верующим о рождении Спасителя, она, против обыкновения, проникла в парадную залу, где три негодяя, сидя у окна, старались в чаду оргии забыть о своих преступлениях. Они были наполовину пьяны. Воодушевленная верой, она нарисовала им в сильных выражениях всю мерзость их поступков и вечные муки, которые за ними последуют. Она плакала, она молила, она обнимала колени Гисмондо и, приложив свою
— О чудовище! — воскликнул Сержи в таком волнении, как будто услышал рассказ о подлинном происшествии.
— Это ужасное преступление, — продолжал Эстеван, — нисколько не омрачило обычного веселья. Три собутыльника в присутствии мертвой девушки продолжали пить вино и распевать нечестивые песни. И было три часа ночи, когда солдаты, предупрежденные наступившей тишиной, проникли на место пиршества, чтобы поднять четыре тела, распростертые в лужах вина и крови. Трех пьяных они, не поморщась, отнесли в их постели, а убитую девушку — на погребальное ложе.
Но небесное мщение, — продолжал Эстеван, после достаточно торжественной паузы, — но неотвратимое возмездие божие ни в чем не поступилось своими правами.
Лишь только сон стал рассеивать пары, омрачавшие рассудок Гисмондо, он тотчас же увидел, что к нему в комнату размеренными шагами входит Инес — не прекрасная и трепещущая от любви и не одетая, как прежде, в легкую ткань, готовую упасть с ее плеч, но бледная, окровавленная, облаченная в длинное одеяние мертвецов. Она протягивает к нему пылающую руку и тяжело кладет ее на сердце, на то самое место, которое тщетно обнимала за несколько часов перед этим. Связанный неодолимою силой, Гисмондо напрасно пытался освободиться от ужасного видения. Его усилия, его страдания нашли свое выражение лишь в глухих и невнятных стонах. Неумолимая рука оставалась пригвожденной к тому же самому месту, и сердце Гисмондо пылало, и весь он пылал до самого восхода солнца, вместе с которым удалился, наконец, призрак. Его сообщников постигло такое же посещение, и они испытали такие же муки.
Наутро, — и так всякое утро в продолжение года, показавшегося им почти вечностью, — три отмеченных печатью проклятия негодяя вопрошали друг друга о ночных видениях взглядами, потому что не осмеливались об этом заговорить.
Однако общность судьбы и добычи толкнула их вскоре на новые преступления. Ночной разгул звал их к новым оргиям, которые теперь затягивались дольше обычного, так как они страшились наступления часов сна, но сон все-таки приходил, и мстительная рука жгла их каждую ночь.
Наконец, настало двадцать четвертое декабря (сегодня, сеньоры, тоже канун Рождества), и ужин, как всегда, соединил их у пылающего камина в тот час, когда колокол в Маттаро призвал христиан к торжественной службе. Внезапно в галерее замка прозвучал голос. — Вот и я! — кричала Инес, ибо это была она. Они увидели, как она входит в комнату, как сбрасывает траурное покрывало, как садится среди них в своем самом роскошном наряде. Охваченные изумлением и ужасом, они смотрели, как она ест хлеб и пьет вино живых людей; говорят, что она, соблюдая старинный обычай, даже плясала и пела. Вдруг ее рука запылала, точно так же, как пылала в их таинственных видениях, и коснулась сердец рыцаря, оруженосца и пажа. И тогда для их бренной жизни все было кончено, потому что их сожженные сердца превратились в пепел
В продолжение всего рассказа Сержи слушал с глубоким вниманием, потому что порождаемые этой повестью мысли совпадали с обычною темой его мечтаний. Бутрэ время от времени громко вздыхал, но его вздохи не выражали ничего, кроме скуки и нетерпения. Актер Баскара что-то бормотал про себя, что именно — нельзя было понять, и его слова, казалось, сопровождали меланхолическим и монотонным басом мрачную повесть arriero; часто повторяемое и однообразное движение его руки заставило меня заподозрить, что он перебирает четки. Что касается меня, то я восхищался этими поэтическими обрывками предания, непринужденно слагавшимися в устах простого человека из народа в рассказ и внушавшими ему краски, которыми не погнушалось бы воображение, просвещенное вкусом.
— Это еще не все, — продолжал Эстеван. — Прежде чем настаивать на своем опасном проекте, выслушайте, пожалуйста, меня до конца. Со времени смерти Гисмондо и его сообщников его грязное логово внушило отвращение всем и стало достоянием дьявола. Даже ведущая к нему дорога — и та, как вы можете видеть, заброшена. Достоверно известно лишь то, что ежегодно двадцать четвертого декабря ровно в полночь (то есть сегодня, сеньоры, и скоро пробьет полуночный час) окна старого здания внезапно загораются ярким светом. Те, кто осмелились проникнуть в его страшные тайны, передают, что в этот час рыцарь, оруженосец и паж возвращаются из обители мертвых и занимают свои места в кровавой оргии. Таково наказанье, наложенное на них вплоть до скончанья веков.
Немногим позднее входит Инес в своем саване, который она сбрасывает, чтобы блистать в обычном наряде. Инес с ними ест и пьет, поет и танцует. Но когда они в сумасбродном веселье начинают немного забываться, воображая, что оно не окончится никогда, девушка показывает им свою все еще открытую рану, касается их сердца пылающей рукой и возвращается в огонь чистилища, отправив их предварительно в адское пламя.
Эти последние слова вызвали у Бутрэ взрыв судорожного хохота, отнявшего у него на мгновенье дыхание.
— Черт тебя побери! — воскликнул он, дружески хлопнув arriero по плечу. — Я чуть было не расчувствовался от этой дребедени, которую ты рассказываешь, впрочем, достаточно хорошо, и растрогался, как дурак, когда ад и чистилище привели меня снова в себя. Предрассудки, мой каталонец, предрассудки ребенка, испуганного страшными масками! Старые суеверные басни, которым продолжают верить разве только в Испании! Ты вскоре увидишь, помешает ли мне страх перед дьяволом наслаждаться вином! Кстати, это напоминает мне о том, что я хочу пить. Погоняй же мулов, пожалуйста; ради того, чтобы сесть поскорее за ужин, я готов произнести тост в честь самого сатаны.
— То же самое говорил мой отец во время кутежа в Маттаро, устроенного им совместно с такими же солдатами, как и он, — сказал arriero. — Когда хозяин таверны в ответ на их просьбу прибавить вина сказал, что вино есть только в замке Гисмондо, мой отец, который был нечестив как последний негодяй, воскликнул: — Ну что же, тогда я достану его там! Клянусь святым телом господним, я достану вина даже в том случае, если самому сатане придется его наливать. Итак, я иду! — Ты не пойдешь. О, не смей ходить!.. — Я пойду! — ответил он, сопровождая свои слова еще более страшным богохульством. И он настоял на своем и пошел.