Ночной позор
Шрифт:
— Может, не надо?..— умоляюще спрашивал владелец квартиры. Бедолага вздумал разменять ее с одним из наших ведущих сотрудников. Сверху поступила директива сбить цену.
— Надо,— со вздохом сказал я.— Ваше обиталище больше не пригодно для жилья. То есть ваше жилье больше не пригодно для обитания… Короче, собирайте манатки. Я отклонения от норм выявил. Содержание свинца вон завышено… Десны у вас не темнеют?
Затурканный владелец бросился к зеркалу изучать свои десны.
Андрейка не без уважения пожал мне за его спиной руку, дескать, можешь!
Тут раздался леденящий душу вопль,
Это мой мобильничек. Современная полифония творит чудеса.
— Але? — уже по звонку было ясно, что звонит начальство, Тромбоцит Трихофитихович.
— Почему у Андрея телефон не отвечает? — сварливо спросило начальство.
— Не могу знать, Макрофа… Тромбоцит Аскорбиныч. Видно, батарея села или аккумулятор сдох.
— Хватит дурака валять! Яйца оторву! — привело начальство свою дежурную угрозу.— Директива меняется. Квартиру оценивать по совести. Ясно? Повторяю, по совести.
— Вас понял, по совести.
Мы тепло попрощались и положили трубки, каждый опасаясь нажать на кнопку раньше другого, чтобы не создать таким образом у собеседника чувства морального дискомфорта…
Смешно? Мне смешно.
— Вам повезло,— сказал я владельцу,— с сегодняшнего дня вредоносное действие свинца на человеческий организм было отменено специальным постановлением правительства. Можете продолжать проживание на своей жилплощади.
— А силовые линии?
— А? — рассеянно спросил я.— Да нет вообще никаких силовых линий. Кругом сплошная гравитация.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Где мне впервые приходится сразиться с серьезным противником, в связи с чем пришлось даже сменить ненадолго специализацию
— Вставай!
А? Чё? Кто здесь?
— Яйца оторву!
Ага, понятно. Это мой любимый шеф.
То есть Гоня, значит, самый любимый, Закидон тоже с ним соперничает, потому что не ясно пока, кого надо больше бояться, а Тромбоцит Триховитихович в этом почетном списке занимает твердую третью позицию.
И как я уснул на лабораторном столе?
Блин, щека теперь ноет от этого кафеля.
Ага, помню, заработался допоздна: проводил научные эксперименты. Если кто-то сомневается, вот, пожалуйста, пробирки, одна и вторая. Сначала берем, значит, и из одной… А теперь вот сюда…
Я показал Тромбоциту свой увлекательный опыт, перелив загадочную прозрачную жидкость из одной пробирки в другую.
Шеф здравоохранительного отдела, впрочем, не впечатлился последними достижениями в области прикладной химии и обозвал меня дармоедом и обормотом.
— Где остальные? Почему в восемь утра отдел охраны здоровья еще не приступил к работе? — строго спросил Тромбоцит Трихофитихович.
— Не могу знать, сам только проснулся. Я ведь младшенький…
Черт, в самом деле, как же я здесь оказался? Вроде вчера с Андрейкой пошли подарки к Восьмому марта выбирать…
Так, а где коллективные деньги?
Я принялся рыться в карманах. Тромбоцит Трихофитихович стоял рядом и серьезно наблюдал за моими манипуляциями, очевидно, ожидая, что в одном из карманов я отыщу вдруг весь наш благословенный здравоохранительный отдел.
Пропали… Да
— А что вы здесь делаете? — я со свойственной мне непосредственностью решил уточнить, с чего это Тромбоцит вдруг приперся к нам в такую рань, да еще безо всякого предупреждения.
— Дело дрянь,— сказал Макрофаг,— че пе.
— А…— я разочарованно зевнул.— Так и знал. Это которое на текущей неделе?
Помнится, только позавчера мы ликвидировали распустившуюся нюню. До сих пор рыдать тянет, не поверите, по всякому поводу. Затем, три дня назад, я лично вместе с Денискинасом полтора часа охотился на оранжевого верблюда, чудом сбежавшего из зооуголка. Скотина сжевала все занавески на окнах, прежде чем ее бегство заметили.
А в меня верблюд и вовсе плюнул, чем доказал свою сволочную сущность, хотя я сделал ему только приятное, пощекотав перышком в носу.
— Ты давай, всех обзванивай,— высочайше соизволил приказать Тромбоцит Трихофитихович.— Чтоб через час были у меня в кабинете, раздолбай.
Вообще-то он другое слово употребил, тоже на «раз», но я не осмеливаюсь приводить его здесь ввиду явной непечатности.
Звонить утром домой простому служащему — дурная затея. Лучше бросить снежком в задницу белому медведю, облизнуть на морозе медный провод, сунуть палец между звездочкой и велосипедной цепью, пырнуть себя ножиком, тронуть кислородный баллон жирными руками, напиться уксусу, поцеловать гадюку (мужья, молчите!), искупаться в проруби, плюнуть на сковороду с горячим маслом, положить себе на мокрую ладонь кусок негашеной извести, подбить группу товарищей на совершение мелкого хулиганства, сунуть в банкомат телефонную карточку, скупить все акции Еледольского чулочно-швейного комбината, лечь ногами к взрыву или обзавестись вдруг гражданской сознательностью.
Как там, в известной шутке. Половина ответила «алле», половина затруднилась с ответом.
Медсестрица Людочка, правда, попыталась объявить себя негодной к службе по причине нежданной беременности, но я раскусил ее поползновения и пригрозил дисциплинарным взысканием.
Лишь Андрейка, здоровяк этакий, бодрым голосом доложил о полной готовности к несению возложенных на него государством обязанностей.
— В здоровом теле — здоровый дух! — провозгласил он, входя в нашу лабораторию.
Стремясь, очевидно, подкрепить это утверждение наглядным примером, он подхватил пыльную гирю и принялся ею размахивать.
Я опасливо отошел подальше.
— Смотри, в шкаф… попадешь,— предупредил я. Гиря со страшным звоном влетела в стеклянную дверцу белого медицинского шкафа, выходца из тех еще времен, когда доктор Борменталь помогал профессору Преображенскому подсаживать стареющим москвичкам яичники обезьяны.
Внутри таких шкафов содержались обычно сверкающие эмалью лотки, в которых лежали блестящие инструменты, темные баночки с йодом и раствором бриллиантового зеленого, в просторечии — зеленкой, свернутые бинтики, молоточки, катушки с шелковой нитью и особые щипцы, которыми хирурги держат свои согнутые дугой иглы. Шкафы источали особый аромат стерильности и неземной чистоты. Их страшно было касаться, не вымыв предварительно руки карболовым мылом.