Ночной полет
Шрифт:
Было это в 00 часов 20 минут по московскому времени 2 октября.
Внимательно прислушиваюсь к ритму моторов: в их рокоте наша жизнь. Малейший перебой - и самолет зароется в черные холодные волны. Но моторы гудят четко и мощно. Самолет уверенно набирает высоту.
Все молчат. Следят за показаниями приборов, контролирующих режим работы двигателей - температуру цилиндров, обороты, давление горючего и масла. Сейчас это самое главное. А потом, через несколько минут, когда выяснится, что моторы работают нормально, все внимание переключится на стрелки
В кабине темно. Свет выключен, чтобы не мешать на- блюдениям за поверхностью моря и определению характера льдов.
– Высота - пятьдесят метров? Переходите на горизонтальный полет. Выше сплошная облачность,-сообщаю я и делаю первые расчеты в бортжурнале.
– Есть пятьдесят метров?-откликается Титлов.- Диомид, как движки?
– Нормально! Температура головок цилиндров на перегрузку не реагирует.
– Отлично! Откровенно говоря, опасался, что перегреются - когда до обрыва оставалось двести метров, пришлось включить форсаж.
Впереди Северная Земля. Вес самолета не позволяет "перелезть" через двухкилометровые горы архипелага, а, кроме того, нам надо видеть льдообразование в море Лаптевых, и мы идем обходным курсом. Нижняя кромка облачности не превышает 60 метров, но видимость по горизонту хорошая. Пока под нами черная поверхность моря, и никаких признаков льда. Ветер свободно гонит тяжелые пенистые волны открытой воды. Вызываю Сомова и показываю вниз.
– Черное море! Под парусами на яхте ходить, а не ледоколам.
Что скажет наука?-кричит Титлов.
Сомов и сам удивлен:
– Вероятно, ветровое разводье. Это временное, хотя и крайне интересное состояние моря в этот период. Такое и летом не наблюдается,- говорит он и быстро записывает что-то в свою тетрадь.
– Но ветер-то прижимной, двое суток дует с северо-запада. А где льды?-не соглашается Титлов.
– Никто здесь в это время в разведку не летал. Арктика еще и не такое преподнесет,-вмешиваюсь я в разговор.-Для того и летим, чтобы узнать, что и почем.
Сомов не отрывается от иллюминатора. Мне нравится этот ученый-гидролог, ученик и помощник крупнейшего специалиста по льдам Арктики профессора Н. Н. Зубова. Полярный исследователь, немало лет посвятивший изучению законов дрейфа льдов, Сомов, безусловно, был самым достойным кандидатом для включения в нашу экспедицию. Уступив ему правое пилотское место, откуда был лучше обзор, я перешел в штурманскую.
Через 28 минут полета в густом предрассветном мраке на черном фоне воды забелели отдельные небольшие льдины, которые все больше и больше заполняли поверхность моря, пока не перешли в сплошной массив с редкими узкими разводьями, пересекающими ледяные поля, как черные линии.
– Наконец-то?-крикнул Сомов.-А то я начал думать, что под нами и в самом деле Черное море!
Подходим к острову Малый Таймыр, но его
Летим уже час. Начинает светать, и все пространство простирающегося под нами льда тонет в серой мгле. И тотчас проявляется странный световой эффект, присущий этому времени года: несмотря на то что посветлело, формы льдов различаются все труднее - рассеянный свет сумерек сглаживает все неровности ледяной поверхности.
На траверзе мыса Розы Люксембург низкая сплошная облачность заставила нас перейти на бреющий полет, но вскоре наползший с севера туман лишил возможности наблюдать льды, и, чтобы не натолкнуться, чего доброго, на торосы, мы пошли вверх, в облака. Но - одно другого не лучше - самолет стал быстро покрываться ледяной коркой. Включили антиобледенители. Сквозь просвет, образовавшийся в стеклах кабины, стало видно, как от передних кромок крыльев под действием пневматических антиобледенителей отлетают корки льда.
– Пока нормально,-говорит Титлов.- Будет хуже - уйдем еще выше.
– А разведка?-говорю я и предлагаю:- Давай так пройдем минут десять и вниз, только осторожно, мы уже в зоне североземельских айсбергов. А они бывают до двадцати пяти метров. Встречаются и сорокаметровые, но не в этом районе.
– Осторожно, говоришь? Это хорошо, штурман, разумная осторожность никогда не бывает лишней, тем более в нашем деле.
Говоря об осторожности, я имел в виду осторожность, идущую не от страха или трусости, осторожность не перестраховки, а именно разумную осторожность, основанную на сумме знаний и опыта, но не отвергающую и права на риск, когда того требуют обстоятельства. И Титлов правильно понял меня. Сам он обладал этим качеством, так же как и правом на риск. Продуманный, обоснованный и необходимый во имя дела, во имя совести.
Неожиданно красным тревожным огнем вспыхнула лампочка на приборном щитке, и в шлемофоне раздался голос бортрадиста Наместникова:
– Обледенением сорвало выпускную антенну. Заменяю. Пять - семь минут связи не будет.
– Понял?-отозвался Титлов.- Ремонтируй, обойдемся пока без связи. В экстренном случае перейдем на жесткую антенну. Как она, кстати?
– Пока держится.
Внизу по-прежнему льды. И по-прежнему Сомов не отрывается от иллюминатора.
– Откуда здесь такой ровный припайный лед?-как бы у самого себя спрашивает он.
– Ровный?- говорю я.
– Ночью, Михаил Михайлович, все кошки серы, потому и льды кажутся биллиардным полем. Но я не хотел бы, чтобы у нас сейчас отказали моторы. То, что ты принимаешь за гладкое поле, на самом деле торосы высотой восемь-десять метров. Просто рассеянное освещение скрывает все вздыбленности.
– А я сначала подумал, что мы открыли что-то новое в динамике и структуре льда, а потом решил - чего уж тут скрывать,- что сбились с курса и находимся где-то между Тикси и островом Семеновским.